В сознательном возрасте мне посчастливилось стать свидетелем, а часто и участником событий истории с середины сороковых годов ХХ века, и первые два десятка лет в ХХӀ. Память сохранила разное: общественное и личное. Часто не в хронологическом порядке, порой не привязанное к определенной дате.

Считаю себя «шестидесятником», на 60-е годы пришелся пик творческой активности, работа в прессе, участие в общественной жизни. Две пятилетки проработал в городских и областных газетах Сибири и Поволжья, около тридцати лет на Куйбышевском областном телевидении. Репортер, корреспондент, редактор публицистических программ, ведущий, сценарист, режиссер собственных телевизионных передач.

И все же, когда меня спрашивают о профессии, не сразу нахожусь с ответом. Сказать: журналист, не решаюсь. Еще недавно журналисты пользовались большим уважением, и гордо мог ответить: член Союза журналистов СССР. К концу второго десятилетия ХХI века, назваться журналистом, тем более телевизионным, в лучшем случае вызвать презрительную усмешку, если не крепкое словцо в адрес профессии. Настолько дискредитировали профессию мои сегодняшние, не могу назвать их коллегами, продажные лгуны и хамы с популярных телеканалов, превратив телевидение в средство дебилизации зрителя.

***

Из прошлого память выбрала наиболее яркие события и встречи, оставила «за кадром» сотни, если не тысячи, повседневных, обыденных историй и приключений. О некоторых, и с кем судьба позволила встретиться на жизненном пути, я попытаюсь рассказать.

Записи не претендуют на научно-историческое повествование. Они лишь субъективные свидетельства очевидца времени и событий.

Надеюсь, не очень далекое прошлое страны, не из пыльных архивов, а в воспоминаниях свидетеля времени, окажутся интересными историкам и журналистам, а личные страницы, любителям мемуарного жанра.

Город моего детства

Родился и вырос я в Баку. Обстоятельства сложились, что с двадцати одного года постоянно живу в России. Англичане считают, нельзя сказать «бывший аристократ», также нельзя сказать «бывший бакинец». Как далеко от города детства ты ни живешь, на какой далекий континент ни забросила судьба, ты остаешься бакинцем. Что же объединяло и вечно объединяет бакинцев? Если ответить, одним словом, я бы повторил вслед за азербайджанским журналистом Фархадом Агамалиевым, удачного нашедшего определение: бакинство! Субстанция духовная, из области чувств, научно не объяснимая, знак особой отмеченности. В ней запахи моря, города, незабытые голоса бакинской жизни, объединяющие, выросших в городе на берегу Каспийского моря

Не только воспоминания детства, любовь к местным жителям, искусству и культуре, к памятникам прошлых веков объединяет сегодняшних бакинцев и моё поколение. Живших когда-то в Арменикенде, в Крепости или на не самой законопослушной улице Советской и на престижных Коммунистической, или на проспекте Сталина. Многое объединяет. Всех, к примеру, любовь к футбольной команде «Нефтяник». Имена Анатолия Банишевского, Казбека Туаева, Эдуарда Маркарова, Адиля и Яшара Бабаевых, Сергея Крамаренко, Валерия Гаджиева, Вячеслава Семиглазова, Ахмеда Алескерова, Валерия Брухтия и всех, кто играл за «Нефтяник» и «Нефтчи». Их помнят все бакинцы, даже не болевшие футболом. Позже, таким объединяющим началом стала команда КВН. И еще, бакинцев, объединяет улица Торговая (Низами) и Приморский Бульвар, другие прекрасные места знакомств и встреч.

В каждом районе города свои любимые места, парки с танцевальными площадками. Парк Красной Армии на пр. Кирова (ныне С.Вургуна), в Завокзальном районе парк имени Дзержинского (ныне имени Шахрияра), парк Монтино, в Черном городе парк «Ротефане» (ныне имени Низами). А всеобщим любимцем был, конечно, Нагорный парк имени С.М.Кирова. Он славился танцевальными вечерами и местом знакомств молодежи со всего города. Здесь впервые в СССР проходили концерты и спектакли, задником сцены у которых была бакинская бухта. Мы с женой приезжали в 1968 и 1969 годах, были в этом зале на концертах с участием молодых Полада Бюль-бюль оглы и Муслима Магомаева, смотрели какой-то балетный спектакль, зрелище запомнилось на всю жизнь.

Великолепным видом на бухту, восхищался А.М.Горький, сравнивал с неаполитанской. Старые бакинцы, бывавшие до революции за границей, не соглашались с Алексеем Максимовичем. Мне посчастливилось бывать в Неаполе, и подтверждаю: бакинская бухта с её неповторимым бульваром, действительно, напоминает неаполитанскую, но прекраснее, более подходит для прогулок влюбленных.

Она окаймляет Приморский бульвар, в просторечии просто – Бульвар. Во все времена, особенно, в праздники, здесь столпотворение. Звучит речь – азербайджанская, русская, персидская, армянская. В последние годы еще и европейская – немецкая, французская, конечно, английская.

В далекие годы моего бакинского детства, мальчишки, слетались на Бульвар со всех районов и кварталов города. Мы не знали тогда советского пропагандистского штампа «дружба народов», просто росли в одних дворах, учились в одних классах, и друзей заводили по принципу «нормальный пацан, правильный» или нет. На Бульваре с ранней весны и до поздней осени с утра до ночи бурлила разноязыкая толпа, общавшаяся между собой преимущественно на русском языке, с тем своеобразным говором, по которому мы, бакинцы, узнаем друг друга. Бульвар я помню лет с шести. С яхтами, парусниками, купальнями и парашютной вышкой. Все это вспоминается сегодня стоп-кадрами из старого доброго фильма, в котором сам снимался.

Только старый бакинец поймет сленг сороковых – пятидесятых, услышав такие слова, «Джигáл, джигалить» – жульничать в игре. «Атанда!» – сигнал опасности, следует убегать. Когда перестали ходить электрички на апшеронские пляжи, забылось, а молодое поколение и не знает, определения «зонный». Родилось оно на Сабунчинском вокзале. «Зонный» – скоростная электричка на пляж, пропускающая определенные зоны, без остановок на небольших и близких к городу станциях, как Фиолетово. С тех пор старые бакинцы употребляют «зонный», когда желают подчеркнуть, что-то движется быстро, без остановок. В ходу было слово «Заныкать» – спрятать что-либо и презрительно – ругательное «Ушагбас» – мужчина с нездоровым влечением к мальчикам. Много других слов, которые прошли проверку временем и остались в современном бакинском сленге.

В 2011 году, после сорока лет разлуки, я приехал в Баку и пришел в бывший свой дом на Нижне-Бульварной улице (ныне Бакиханова), 643 квартал. Дом Работников искусств, проектировщиков и строителей Мингечаурской ГЭС. Никого из друзей детства не застал. Кто-то перебрался в центр, ближе к Бульвару, многих судьба разбросала по просторам бывшего СССР. Дом перестал быть знаменитым. В городе, ближе к морю построили современные, более шикарные и благоустроенные дома, где теперь живут бакинские знаменитости. И только улицы вокруг моего дома, неоднократно переименованные, сохранили память о знаменитых деятелях искусства и культуры моего детства – проспекты Самеда Вургуна, Рашида Бейбутова, Вагифа, Бакиханова. Через улицу выросло здание турецкого посольства, и в нашем дворе поставили памятник первому турецкому Премьеру Ататюрку.

Остановился я в поселке Монтино, у сестры моей одноклассницы Веры Шквыри, переехавшей в Краснодар, – Людмилы Николаевны. Её муж Генннадий Викторович стал мне гидом по родному городу, которого не узнавал без подсказок, многое видел впервые.

Геннадий Викторович водил по разным уголкам огромного города, знакомил с историей нового Азербайджана, освободившегося от опеки Москвы, рассказывал о современной жизни и проблемах, с которыми приходится сталкиваться.

Экскурсию с родным городом мы начали с Бульвара. Здесь и вокруг все знакомо, начиная с парашютной вышки, и много нового, чего не было в последний приезд с женой Людмилой в 1969 году. Выискивая глазами знакомую телевизионную вышку, которая, значительно выросла и переместилась, я не мог не заметить отсутствие многолетнего символа города – гигантского С.М. Кирова, в гимнастерке и огромных сапожищах, на господствующей над городом высоте в парке своего имени. В этот год, при мне завершалось строительство трех оригинальных небоскребов в виде огненных факелов. Через несколько лет они стали символом нового Баку, продолжая и сегодня соревноваться с историческим символом города – Девичьей башней.

В городе безжалостно разделались с советским наследием.

— Даже для музея не сберегли, разбив на кусочки, голову бывшего руководителя ЦК КП Азербайджана С.М.Кирова (1921-1926 гг.). На месте памятника возвели мемориал «Аллея шахидов» – в память о жертвах кровавой бойни 20 января 1990 года, – рассказывал мне Геннадий Викторович.

В России эти исторические события мало кто помнит, если вообще знает. В январе 1990-го в Баку проходили многотысячные демонстрации с требованием перемен и независимости Азербайджану. Вместо независимости, по просьбе местного партийного руководства и прямому распоряжению М.С.Горбачева, в Баку ввели войска и жестоко расправились с демонстрантами. По оценкам бакинцев, погибли более 500 человек, официальные цифры – 170 убитых и более 700 раненых: азербайджанцев, русских, евреев, татар.

Независимость Азербайджану пошла на пользу, в отличие от большинства бывших республик СССР. Столица очень изменилась. Советские панельные пятиэтажки частично снесены, частично реставрированы, облицованы современными материалами. Приведены в порядок дома ⅪⅩ – начала XX века, в разных районах выросли и продолжают расти небоскребы. Заменены советские названия улиц с именами местных и российских политиков, улицы Ленина, проспекты разных лет Октября. Кириллица заменена латиницей. В городе и микрорайонах на улицах чисто, красота, порядок в скверах и парках. Не встретил ни одного таджика с метлой и совком, бакинцы сами содержат город в чистоте.

Не носят в Баку знаменитые кепки – «аэродромы». У рынков не встретишь мужиков – бездельников, толкущихся у входа, целыми днями разглядывающих проходящих мимо женщин.

— Все наши бездельники к вам в Россию уехали, прокомментировал мои наблюдения, – Геннадий. — В Баку, да и районах Азербайджана, не побездельничаешь. Работать приходится.

Русская семья Людмила и Геннадий, их дочь Светлана выросли в Баку, глубокими корнями укрепились в местной культуре и традициях, свободно общаются на языке, никуда уезжать из Азербайджана не собираются. Поездили по миру, немало повидали, кроме Баку, другого любимого города, для них нет.

Сталинские годы

Рос я в сталинское время, и начну с человека, именем которого стала эпоха. С имени Сталина.

Моё знакомство с ним состоялось в первом классе, на второй или третий месяц учебы, в 1943 - м году. Это был год, с которого решением Совнаркома СССР, советская школа вернулась к дореволюционной системе раздельного обучения девочек и мальчиков, отмененной в 1918 году.

Первые палочки и крючочки, с хвостиками или без, выводили мы тогда деревянными перьевыми ручками с пером № 86 в тетрадках в косую линию. Тетради такие, впрочем, как и в линейку, или клетку, в те времена были в дефиците. А в косую линию нельзя было купить даже на Кубинке, главной толкучке Азербайджана. Мама покупала там тетради в линию, а затем с помощью рейсшины или двух треугольников, наносила косые линии карандашом.

Спустя десятилетия, не помню, как в школе родилась идея от имени класса написать письмо Сталину, поблагодарить за наше счастливое детство, пожелать скорейшей победы на войне, и обратиться с просьбой, прислать тетрадей в косую линию и перьев № 86, только которыми разрешалось писать. У Нины Николаевны – моей первой учительницы, или завуча школы, а может у инспектора РОНО? Писали такие письма в других классах? Не знаю, спросить не у кого.

Трудно представить, в разгар войны, когда еще продолжалась историческая битва на Курской дуге, «дедушка Сталин» нашел время прочитать письмо первоклашек и ответить.

Прислал посылку с тетрадями, ручками, новыми Букварями и конфетами. Каждому в классе, помню, досталось по одной конфете «Мишка косолапый» с репродукцией Шишкинских медведей на фантике, который я берег полгода, пока не поменял во дворе на саккиз (жвачку из серы). Кроме «Мишки косолапого» каждому вручили «сталинский подарок» – еще по три сливочных ириски, несколько тетрадей, красную деревянную ручку, коробочку перьев № 86 и нескольких перьев – «лягушек», писать которыми не разрешалось, но рисовать танки и самолеты удобно. Всем классом потом сочинили мы текст благодарности великому другу детей и послали в Москву, в Кремль.

С высоты лет, понимаю, письмо наше вряд ли передали вождю, да оно дальше РОНО или райкома партии и не пошло бы! Восхищаюсь работой идеологов и пропагандистов того времени. В трудные годы всеобщего дефицита, сумели преподать отличный урок заботы вождя о детях, родителям и самим детям! Могут ли дети забыть эту посылку!

Через десять лет, мартовским холодным утром мы, десятиклассники Мингечаурской средней школы № 3, стояли на школьной линейке, слушали трагическую информацию Директора о смерти нашего любимого вождя, и вместе с учителями, не стесняясь слез, плакали. Слезы были искренними.

Смерть Сталина потрясла жизнь в городе. Несколько дней не было занятий в школе. По радио целыми днями звучали траурные марши, в очередях обсуждали «Как же теперь жить без Сталина? Не дай Бог, снова война, за кого пойдем умирать – за Маленкова?». Верующие старушки крестились: «Отец родной, на кого ты нас покинул?» В день похорон по всей стране проснулись заводские гудки, завыли пожарные и милицейские сирены. В городе Мингечауре, где я недолго вынужден был жить и учиться, остановились и загудели десятки паровозов, перевозящих составы с гравием на плотину строящейся ГЭС, завыли сирены у военных и в лагерях узников ГУЛАГа.

К концу марта пятьдесят третьего, радио сократило трансляции траурной музыки, а в апреле её полностью перестали передавать. Жизнь не остановилась, мы продолжали ходить в школу, учителя пугали приближающими экзаменами и тройками в Аттестате. Сталина вспоминали все реже.

Я перенёсся далеко вперед, вернемся к школе, где я продолжал учиться в первом классе бакинской школы № 42 на Четвертой Нагорной улице в Арменикенде. Одноклассников набралось 32 - 35 учеников, русские, евреи, несколько азербайджанцев и больше всех – армян. Жили мы в армянском районе Баку, где испокон века селились армяне. Никто из одноклассников, их родителей не интересовался нацией соседа по парте. Число учеников врезалось в память, потому что в порядке очередности, свою учительницу Нину Николаевну в нашем доме должны были кормить обедом. Ожидая своего дня, мама переживала и считала дни: двадцать два, двадцать один, двадцать дней, сколько еще оставалось до нашей очереди. Приходилось ведь отрывать от своих скудных запасов пищи. Для учительницы готовилась не скромная еда, которой мы, я с братом, мамой и бабушкой питались, а что-то лучше. Не супчик из шпината и жидкое картофельное пюре, изредка с рыбкой – камсой, нашей основной пищей. Мама за неделю начинала экономить американский маргарин, хлопковое масло для жарки картофеля и рыбы, сахар или конфеты – подушечки, чем отоварили в последний раз карточки, даже покупала кусочек мяса. Старалась, накормить учительницу не хуже, чем в других семьях одноклассников.

Учительнице – армянке, было лет тридцать – тридцать пять, а может и меньше, мне она казалась пожилой женщиной. Муж Нины Николаевны погиб в 42-м под Москвой, и кроме старой матери у неё никого не было. Обед вне дома в те голодные годы помогал выживать, больше продуктов, получаемых по карточкам, оставлять матери. Кто завел порядок, родителям учеников раз в месяц кормить учительницу обедом, не знаю. Так было принято в бакинской школе номер сорок два, возможно и в других школах.

Самое раннее, что сохранила память, в трехлетнем возрасте посещение кинотеатра во Дворце культуры в Сураханах. Он был из тех, о которые мне читали или рассказывали сказки. Я впервые увидел огромное здание с колоннами. Много позже, пересаживаясь с родителями, в Сураханах из электрички на поезд – кукушку на пляж в Бузовны, я всегда останавливал взгляд на этом здании, напротив остановки.

В тот день во Дворце показывали «Веселых ребят». Я спокойно рассматривал движущие картинки на экране, не понимая, смеялся вместе с родителями, пока в квартиру экзальтированной дамы, вслед за Утесовым, не вторглось стадо животных. Когда показали крупно быка со шляпой, проткнутой его рогом, я испугался, задрожал и заревел на весь зал от страха. Папе пришлось унести меня в фойе. Вышла мама, и вдвоем, принялись успокаивать меня, уговаривать вернуться в зал досмотреть картину. Я продолжал реветь. Так мы и не посмотрели тогда фильм.

Я рано научился говорить, был очень любознателен, быстро и надолго запоминал разные слова и выражения, которые употребляли взрослые. Однажды мы ждали электричку в город, и вдруг по встречному пути показался паровоз с грузовыми платформами. Паровоза раньше я не видел и был удивлен видом, размерами и густым черным дымом из трубы. Его неожиданное появление на рельсах электрички, мама прокомментировала, как «Чудеса в решете». С тех пор, как услышу это выражение, на память приходит огромный паровоз с черным дымом. Взрослым узнал, вагоны электрички, которые привык тогда видеть на этих путях, были первыми в СССР. Электрификация железных дорог в стране началась с Азербайджана, богатого энергоресурсами. В 1926 году электрифицировали участок, связывающий Баку с пригородами. В Москве первые электрички пошли только в 1930 году на участке Москва – Мытищи, а в Ленинграде лишь в 1933 году.

Почему в кино мы оказались в Сураханах, а не в близких к дому, кинотеатре «Вышка» или в «Художественном», на худой конец, в «Баккоммуне». Сураханы были ближе к нашему тогдашнему жилью, которое некоторое время мы снимали в селении Амираджаны, пригороде Баку на Апшероне.

Повздорив с Симой – маминой сестрой, родители вынуждены были переехать из её квартиры в самом престижном, зеленом районе Баку, на проспекте Ленина, в Арменикенде. Первом современном городском микрорайоне со всеми бытовыми удобствами, построенном в 1924 –1930 годах, после установления в Азербайджане советской власти. Правда, определения микрорайон, в те времена еще не существовало. Дома именовались номерами и кварталами. Например, квартал 648, где находился мой детский сад, квартал 225 с популярным до нынешних времен гастрономом номер двадцать пять, седьмым почтовым отделением связи, и детской поликлиникой во дворе, и наш, двести двадцать третий квартал, ограниченный Первой Нагорной улицей (ныне Алескерова) и Верхне – Бульварной. (Пр. Вагифа). Престижнее нашего был лишь район на берегу моря, дома там стояли с дореволюционных времен. Проспект Сталина, ныне – Нефтяников.

Квартира принадлежала сестре мамы – тете Симе. Получил квартиру один из её мужей, ответственный работник Совнаркома – Совета Народных комиссаров, как тогда называли, больших чиновников, товарищ Стешенко. Характер у маминой сестры не ангельский, и муж сбежал, оставив ей квартиру. Сима осталась одна в большой трехкомнатной квартире. Работая в Управлении Гидрометеослужбы республики, напрямую подчиненному СНК, вскоре узнала, что в совнаркоме на квартиру имеют виды, а её собираются переселить. Чтобы не потерять квартиру, Сима срочно пригласила переехать к ней из Крыма своих маму – Ксению Васильевну и отца – Василия Васильевича, сестру Людмилу – будущую мою маму.

Василию Васильевичу – агроному, специалисту по виноградарству, вскоре предложили должность главного агронома в винодельческом совхозе под Шемахой, и они с Ксенией Васильевной поехали в совхоз, оставшись прописанными в Баку. Через некоторое время, в Шемахе, местная красавица – хохлушка, охмурила деда. Он влюбился в молоденькую, и ушел к ней. Бабушка вынуждено вернулась в Баку.

Людмила поступила в Политехнический институт, где встретила моего отца – Бориса Сергеевича Михайлова и вышла за него замуж. На последнем курсе, институт реформировали и гидротехнический факультет, где они учились, выделили из Политехнического, и присоединили к вновь созданному Сельхозинституту, перевели из Баку в Кировабад. Там они и получили дипломы.

Когда в Кировабаде родился я, Сима и мама сестер, – Ксения Васильевна, невзирая на протесты отца, увезли меня с мамой. Так, в возрасте двух месяцев я оказался в Баку, потому и считаю этот город своим родным.

Когда родители получили дипломы и вернулись в Баку, папа настоял переехать в квартиру его родителей на улице Красная, в двух шагах от Баксовета. Долго пожить в самом центре города не удалось, сталинско – ежовские чистки докатились до Баку. Сергея Михайловича Михайлова, отца папы, объявили врагом народа и арестовали. Повод нашелся в антисоветских настроениях. Он из дворянской семьи, до революции преподавал, был директором гимназии.

Сима с Ксенией Васильевной испугались за маму, ожидая, следом и остальных членов семьи Михайловых посадят. Начнут с жены Сергея Михайловича, ведь Ванда Эдуардовна Михайлова, в девичестве Розенберг, родом из прибалтийских немецких баронов и родилась в Ревеле (ныне Таллинн). Её земляк – однофамилец, позже повешенный по приговору Нюрнбергского суда, Альфред Розенберг, известный гитлеровский идеолог фашизма. После родителей займутся и детьми.

Бабушка и Сима заставили маму сменить фамилию Михайлова на свою девичью – Власову, и вернуться с мужем к ним, в Арменикенд, благо выписаться еще не успели. Папа уже работал в «Каспморпроекте», и по совету друзей тети Симы, напросился в длительную командировку на реконструкцию причалов Красноводского порта, на время уехал из Баку. Как и предполагали, его маму арестовали. Ошиблись лишь очередностью. После Сергея Михайловича арестовали старшего сына Константина, брата моего папы, геолога управления «Азнефть», а уж потом Ванду Эдуардовну. Ей, как мужу и сыну вменили 58 статью – антисоветизм, и дали по 10 лет лагерей.

***

Сложный характер маминой сестры, вскоре вынудил моих родителей переехать от неё и снять квартиру. В городе приемлемого жилья не нашли и сняли две комнаты, с верандой и отдельным входом, в старинном двухэтажном доме в дачном пригороде Баку – Амираджанах. Добирались туда на электричке. Комнаты были огромными, и я гонял по ним на трехколесном велосипеде.

Четко помню, как встречали новый год в ночь с 1940 на 1941 год. Мне позволили не ложиться до полуночи, хотя ни телевизора, ни музыкальных центров в те времена не существовало. У родителей был патефон со стопкой пластинок танцевальных мелодий и песнями из популярных фильмов. Имелся еще круглый черный бумажный репродуктор на стене. Он известил, когда пришел Новый год в Баку, а через час, под бой кремлевских курантов, отметили новый год по-московски. Сколько себя помню, бакинцы всегда встречают новый год дважды. Стояла ёлка, украшенная множеством зеркальных шаров и разных игрушек. За несколько минут до полуночи, на ёлке зажгли свечи. Длинный стол раздвинули еще, чтобы поместились все гости. Папа и гости, приехавшие из города, встречать новый год у нас, накрывали стол разной вкуснятиной. Бутылки с вином, шампанское, оранжевые мандарины, розовые куски осетрины, салаты, маринады, пельмени, конфеты, новогодний пирог.

Мама, на последних днях беременности, больше лежала или сидела, медленно двигалась по комнате, но за праздничным столом сидела вместе со всеми, поднимала рюмку за новый год. Лица радостные, веселые, полны энтузиазма и уверенности в будущем, поднимали тосты за счастье в новом году. Не ждали страшных испытаний, которые принесет всем новый год.

26 января мама родила брата Олега. В памяти запечатлелось, как мы с папой встречали её на машине «Эмке» из родильного дома, как позже мама эмоционально рассказывала о своих соседках по палате. Я запомнил лишь, что в ночь, когда родился брат, роддом в Сураханах побил все рекорды Баку, на свет появились девять детишек. Нянечки и акушерки всю ночь, носились из палаты в палату, шумно шлёпали тапочкам по натертым полам.

Ограничившись справкой из роддома, мама с папой долго не могли выбрать время съездить в Загс, получить Свидетельство о рождении сына. Началась война, они испугались, что оштрафуют, раз не получили вовремя метрику. В роддомовской справке римскую единицу исправили на галочку, получилось пять, и срочно пошли получать метрику, как тогда называли Свидетельство о рождении. Таким образом, брат мой стал на четыре месяца моложе, рожденным не в январе, а в мае. В наше время, месяц в справках пишут прописью. День рождения Олега всю жизнь мы отмечали дважды.

В детстве, чтобы решать спор между кондуктором и родителями, в каждом трамвайном вагоне, на кабине вожатого, позже и в троллейбусе, красовалась, нарисованная линейка, по росту ребенка определяющая брать ли ему билет. Бесплатным проездом пользовались дети до семи лет. Я, в пять с половиной, перерос отметку, и мама часто вынуждено доказывала кондуктору, мне не только семи, полных шести лет еще нет. Билет стоил копейки, и споры практически всегда кончались улыбками, и пожеланиями вырасти мне Гулливером. Родители ожидали, буду ростом в отца – два метра. Но к 19 годам мой рост остановился на 178 см, а к старости даже чуть уменьшился.

Война

Папа, инженер – гидротехник, работая в Каспморпроекте, с началом войны курировал в Баку строительство новых портовых сооружений для отправки нефтеналивных судов в Астрахань, имел бронь от призыва на фронт.

Когда Олегу по документам исполнилось четыре месяца, маму мобилизовали на работу в Наркомат водных ресурсов, заниматься проектированием новых ирригационных каналов. Москва требовала от Азербайджана расширить посевные площади хлопчатника и других сельскохозяйственных культур. Потребности в них резко возросли, с оккупацией немцами огромных территорий северо – запада России. Нам с братом взяли няню. Мама с папой звали её Андреевной, хотя у неё было имя. Андреевна ухаживала за братом, кормила нас и водила гулять. Меня за руку, Олежку чаще возила в огромной, как мне казалось, коляске из ивовых прутьев с колесами, в треть моего роста.

С началом войны, Баку наводнили беженцы и переселенцы из оккупированных областей страны. Всех бакинцев «уплотняли», подселяли семьи и одиноких беженцев. Тетя Сима вовремя сообразила, что в её трехкомнатную квартиру, где осталась одна с бабушкой Ксенией Васильевной, подселят чужих людей. Срочно помирилась с моими родителями, уговорила сестру и даже нашу няню Андреевну вернуться к ней. Так наша семья снова оказалась в благоустроенной квартире, в городе. Подселение избежать не удалось. В квартиру поселили молодую пару из Ростова на Дону. Анну и Николая, квалифицированных станочников одного из заводов Ростова, с частью заводского оборудования, эвакуированных в Баку, перед оккупацией города немцами. На второй день приезда оба уже работали на заводе имени лейтенанта Шмидта. Часто и ночевали на заводе, когда выполняли срочный заказ. Молодые подселенцы оказались очень милыми людьми и практически не создавали неудобств, быстро подружились с Симой и Ксенией Васильевной, Андреевной. Мама с папой их почти не видели, рано уходили и поздно возвращались. Через несколько месяцев наши войска освободили Ростов и постояльцев, несмотря на противодействие руководства бакинского завода, где требовались рабочие руки, вернули в Ростов восстанавливать завод. Анна успела прислать Симе одно письмо, а потом немцы снова заняли Ростов, и судьбы семейной пары не знаем. Скорее всего, погибли.

Новый постоялец, высокий чиновник из геологической службы «Азнефти» был дальним родственником Серебровского – известного организатора нефтедобычи в Азербайджане в 20-е годы, кичился этим, и вёл себя бесцеремонно. Подолгу занимал ванную, не убирал за собой мусор, забывал тушить свет и закрывать на ключи входную дверь. Он прожил до конца войны и вернулся в Грозный разрабатывать новые месторождения нефти. Запомнилось, что в своей комнате на окне, в картонной коробке в кальке, он постоянно держал большой кусок американского маргарина, а я тайком постоянно отрезал по кусочку и съедал, за что попадало от бабушки. Маргарин был вкусный, как сливочное масло, которое я больше помнил по детскому саду, хотя по карточкам мы его немного получали. Весь паек соленого сливочного масла помещался в стеклянную литровую банку. Мама оборачивала её мокрой тряпкой и держала в миске с водой, которую регулярно меняли. Холодильников ведь не было.

Шел 1942-й год, мама работала в Наркомате (по - современному, в Министерстве), как и папа, имела литерные карточки на продукты, обедала в совнаркомовской столовой, жить должны были бы мы прилично. Но почему-то запомнилось, как мама с бабушкой радовались хлебным крошкам, которые изредка приносила нам Андреевна. Её сын работал шофером на хлебовозке, и в конце каждого дня щеточкой аккуратно сгребал накопившиеся в кузове крошки. Они были черными, подгоревшими, но в доме Андреевны из них умудрялись готовить какое-то варево. Моя бабушка перемешивала крошки с дефицитным подсолнечным маслом и жареным луком, добавляла зелень, и мы ели это с мацони. Получался вкусный и сытный завтрак.

Из военных лет запомнились окна, заклеенные газетными полосами крест на крест, на случай если разобьются, чтобы осколки стекол не разлетались по комнате. На ночь на окна опускали синие плотные бумажные шторы, чтобы свет из окон не привлекал внимание летчиков немецких бомбардировщиков. Но не все бакинцы строго придерживались предписания Штаба обороны города, забывали с наступлением темноты опускать шторы. Для борьбы с нарушителями через несколько месяцев после начала войны, в темное время суток, в домах стали полностью отключать электричество. Официально объяснили недостатком электроэнергии, круглосуточно работающим заводам. В каждой семье завели коптилки. У нас их было три или четыре. В нашей комнате горела всю ночь, у тети Симы, и ее мамы, и на кухне. Кухонной коптилкой, горящей всю ночь, пользовались также при посещении ванной комнаты и туалета. Коптилка представляла собой бутылочку от пектусина, лекарства от кашля, наполненную керосином, в которую вставлялся через специальную трубочку с ободком, фитилек из хлопчатой ткани, свернутой жгутиком. Коптилка на 150 - 250 мл керосина беспрерывно горела несколько суток. Керосин в доме был всегда. С началом войны часто отключали газ и тогда пищу готовили на керосинках и керогазе, их в доме имелось несколько.

Помню воздушные тревоги, и как дежурные среди ночи стучали в двери, требовали идти в бомбоубежище. Оно было где-то далеко, и мама нас с братом никогда туда не водила. Слава Богу, ни одна бомба на Баку не упала. Залетел на разведку один самолет «Юнкерс – 88», и его сбили. Обломки выставили в парке Красной Армии (теперь парк офицеров) напротив Голубой мечети. Меня – детсадовца последней старшей группы, в 1942 или 1943 году водили в парк смотреть остатки самолета. Запомнил на всю жизнь огромные черно – белые кресты и свастику.

На второй год войны, папу призвали в армию и через несколько месяцев учебы, присвоив звание лейтенанта, командировали в Иран в город Хорремшехр. Там, с другими советскими инженерами, а позже, и, с прибывшими американскими специалистами, они приступили к подготовке иранского порта, на восточном берегу реки Шатт-эль-Араб, к приему американских судов. Власти США выбрали этот порт, в семидесяти километрах от впадения иранской реки в Персидский залив, для разгрузки гуманитарной и военной помощи СССР по программе Ленд – Лиза. Однажды папа приезжал в командировку в Баку. С ним, во дворе нашего дома несколько дней стояли три огромных новеньких «Студебеккера». Вот привалило радости пацанам нашего и близлежащих кварталов! Шофера – солдаты, соскучившиеся по «гражданке», охотно общались с мальчишками, позволяли лазить по машинам, сидеть в кабинах. Водители ночевали у нас в квартире. Бабушка стелила им на полу в кухне и в коридоре.

Воспоминаний о войне больше грустных. Наш большой, густонаселенных двор, почтальон или посыльный из райвоенкомата, похоронки и страшные рыдания, бьющихся в истерике молодых вдов и матерей, лишившихся сына.

Знакомство с деревенской жизнью

Ругаю себя, не расспросил тётю Симу при жизни, каким образом, в 1943 году, она оказалась, в Ставропольском крае под городом Моздок, директором опытного овощеводческого хозяйства. Название села – Хутор Русский Первый, я вспомнил в девяностые годы, в чеченскую войну. Вспомнил и Терско – Кумский оросительный канал, в котором купался с местными ребятишками летом 1944-го. По своей воли Сима оставила Баку, и поехала в места, разоренные войной, только - что освобожденные от оккупации, или, как позже сказали бы, – партия послала. Тогда был слишком мал, позже другие заботы и проблемы волновали. Об этих детских годах вспомнил, лишь когда решился писать мемуары.

Из тех лет помню только, что в январе 1944-го, Сима вернулась в Баку, одна или с кем - то еще, – не помню. Приехала за деталями для двух тракторов в её хозяйстве, и семенами. Перед отъездом убедила маму разрешить ей и меня забрать с собой. Объясняла, что облегчит жизнь оставшимся, останется моя продовольственная карточка. В селе, почему-то названном хутором, есть начальная школа. И с третьей четверти пойду туда учиться. На свежем воздухе закалюсь, поправлюсь. С едой не будет проблем, она ведь директор большого овощеводческого хозяйства, которое правильнее бы назвать совхозом. Дом её, слегка разрушенный войной, полностью восстановлен, вокруг большой фруктовый сад. Уговорила, и мама, скрепя сердцем, впервые рассталась со мной на неопределенное время.

В январе 44-го не вся еще советская территория была освобождена от немецкой оккупации, но по всем признакам чувствовалось, Победа скоро. Как мы добирались, в памяти не сохранилось. Отчетливо помню лишь лежащую на земле, длинную, а когда-то высокую водонапорную башню на железнодорожной станции Моздок.

В школу я пришел в конце января. Среди учеников, в классе, было много переростков. Три года войны и оккупации школа не работала. Меня встретили настороженно и с любопытством, – из города, мама самый главный человек в селе. Реально, главнее председателя сельсовета. Даже учителя не сразу разобрались, что Серафима Васильевна мне тётя.

От дома до школы было километра два, думаю. Первое время меня подвозил на двухколесной пролетке Симин кучер, или она сама правила лошадью. Ни легковой, ни грузовой автомашины, в хозяйстве не имелось. Грузы перевозились лошадьми или быками. Недели через две Сима уже отправляла меня в школу одного пешком, по главной и единственной улице села. Когда наступила весна, поднялись травы и появились первые цветы, мне больше нравилось возвращаться из школы не по улице, через село, а полем, отдыхая, и, собирая цветы, выискивая в траве птичьи гнезда. В саду у нас тоже были гнезда. Птицы свили десятка два гнезд на деревьях, часто так низко, что можно было заглянуть в них без лестницы. Для городского мальчишки, всё было в диковинку, я лазил к гнездам, считал, где сколько яичек отложено, позже вынимал подросших птенцов, играл с ними. После моего вторжения некоторые птицы уже не возвращались к своим гнездам. Бросали насиженные яйца, только-что вылупившихся птенцов. Сима целыми днями пропадала на работе, и я практически был предоставлен сам себе, часто приходили пацаны – сверстники. Мы вместе разоряли птичьи гнезда. Кроме иволги. Эта желтая птица нравилась нам. Когда почти все гнезда в саду были разорены, нас остановила соседка, днем случайно оказавшаяся во дворе, и пожаловалась Симе. Тетя Сима, которую я продолжал называть просто Симой, прочитала длинную нотацию, пригрозила, если узнает, что продолжаем разорять гнезда, выпорет офицерским ремнем. Весной у Симы появился хромой мужчина, интеллигентного вида, с тросточкой, и офицерский ремень. Сима была любвеобильной женщиной, и за десять месяцев, что я жил с ней, мужчин в доме перебывало не меньше трех - четырех. Оно и, понятно, в ту пору ей шел сорок первый год, пик женской сексуальности.

С приближением весны, работы на тётю Симу, навалилось на все двадцати четыре часа. Посевные заботы, высадка в грунт рассады овощей, ремонт и поиски запчастей для постоянно ломающихся обоих «фордзонов», а еще прибавилось весеннее обострение любовных страстей. На меня совсем не оставалось времени. Накормить, поинтересоваться, как дела в школе, если еще и удавалось, то помыть, искупать, используя ведра и тазики, руки не доходили по две недели.

Как-то отправила меня с соседкой тетей Таней в ее баню. Баня – одно название, небольшое деревянное строение с кирпичной печью и несколькими вертикально стоящими деревянными бочками – кадушками. Воду разогревали булыжниками, которые накаляли в печи, а затем, с помощью огромных щипцов и совка, бросали в кадушку. Раздавался взрыв, в воздух поднималось облако пара, какое-то время ничего не было видно.

Первое посещение деревенской бани запомнилось дикой жарой, голой молодой женщиной, которая временами скрывалась за густыми клубами пара. Уроками тети Тани, как позже понял, сексуально озабоченной одинокой женщины. Думаю, она была учительницей, но не в нашем классе. Видел её в школе. Смывая с меня двух недельную грязь, она больно терла мочалкой все части моего тела, особенно между ног, что-то приговаривала при этом, и смеялась. Воспитанный на бакинской русской литературной речи, я не полностью понимал её местный диалект. Она окатывала меня ковшиком из бочки с горячей водой, затем ледяной, я дрожал и дико кричал. Она смеялась и объясняла, для здоровья такая экзекуция полезна.

Ни с того, ни с сего, неожиданно вспомнила, родители девочек в школе ей жаловались, мальчишки подсматривают за девчонками в туалете, и громко обсуждают отличия. Спросила, участвовал ли я в этих бесстыдствах. Объяснил, мне это не интересно. В детском саду, во время купаний, сто раз всё видел, и давно знаю, чем отличается девочка от мальчика. У девчонок продолговатая щелка, где у мальчишек отросточек с мешочком, и я показал на себе.

— Да ты, оказывается, все знаешь, – удивилась тетя Таня.

— А знаешь, откуда появляются дети? – продолжила она разговор.

— Из маминого животика, – пояснил я. – Она опять рассмеялась, продолжая мыть голову.

Пока я продолжал самостоятельно мыться, хозяйка бани легла навзничь на широкую лавку, и попросила потереть мочалкой спину, поливая водой из ковшика. Я испытывал неловкость, стеснялся голой женщины. Она несколько раз повторила:

— Не слышишь? Так распарился?

Пришлось подойти и потереть. Потом она перевернулась на спину, а меня отправила продолжать самостоятельно плескаться и обливаться водой. Конечно, дома под душем, намного удобнее и приятнее наслаждение, но с лейкой душа требовалось обращаться аккуратно, чтобы вода не лилась мимо ванной, на пол. Здесь же, можно вволю брызгаться, вода стекает по канавке прямо на улицу.

Я еще не наигрался с корабликами из щепок дров, пуская их по ручейку из бани на улицу, как тетя Таня опять позвала. Увидев её, лежащей на спине, с раздвинутыми ногами, я растерялся, какая еще помощь потребуется от меня? Не решался подойти. Она повторила приказным тоном, и я подошел. Неожиданно она взяла мою ручонку, и сквозь кустик густых волос внизу живота, принялась засовывать себе в промежность.

— Пощупай. Вот из этой щелки, как ты назвал, – пиз…– она произнесла ругательное слово, которое я и сейчас не позволю себе употребить, – и выходят дети.

Представить, как может ребеночек протиснуться сквозь такое узкое отверстие, я не мог. Спросить не решился, продолжал стыдиться смотреть на тетю Таню. А она продолжала двигать мою руку. Мне было не по себе. Сегодня, десятилетия спустя, не могу передать, что я чувствовал. Помню, было противно. А потом… Самое интересное, в тот момент я почувствовал жжение ниже живота, мой отросточек отвердел и выпрямился. Что за реакция, я узнал позднее. Пытался выдернуть свою руку, а тетя Таня смеялась, сжимала ноги, и не отпускала.

Несмотря на сопротивление, я все-таки высвободил руку, отошел, и принялся готовить себе новую порцию воды в тазике для обливания. Хозяйка продолжала лежать, с раздвинутыми ногами и пальцами что-то выискивала в кустике волос. Занималась этим довольно долго, несколько раз ахнула, дернулась, напугала меня. Через много лет, когда нашему поколению стали доступны эротические фильмы, я вдруг вспомнил этот эпизод из далекого детства. Тетя Таня мастурбировала. Проблема женского либидо в войну стояла остро.

Лето в деревне – нескончаемый праздник. Купание в канале, черешни, абрикосы, потом вишни и груши, всё можно рвать в саду у дома, и есть, сколько хочешь. Никогда раньше и позже, я не имел возможности, есть столько фруктов и прямо с дерева. Потом пошли дыни и арбузы. И еще, лето запомнилось свободой. Тетю Симу я видел лишь ранним утром и поздним вечером, весь день был предоставлен самому себе. С пацанами ловил рыбу, бродил по полям и огородам, крутился на мехдворе, где несколько мужиков – инвалидов копались в сохранившихся деталях какой-то сельскохозяйственной техники, переделывали их для работы на току.

Нарушая категорический запрет тети Симы, бегал с пацанами в места, где недавно еще гремели бои. Находили остатки окопов, собирали гильзы от снарядов, поднимали разные железки. Однажды нашли настоящую гранату. Я принес из дома спички, пацаны постарше разожгли костер. Потом все мы убежали от костра, укрылись за бугорком и кинули гранату в огонь. Раздался взрыв. Вечером мне довелось испытать офицерского ремня.

Несмотря на все вольности деревенской жизни, сказочное, по военным временам, питание, свободу, доброе отношение местных пацанов, и заботу Симы, я постоянно ощущал отсутствие мамы и родительской ласки. Особенно остро это чувство проступило с наступлением осени, первых холодов и дождливых дней. Сима любила меня как сына, баловала во всем, и все - таки не заменяла восьмилетнему мальчишке маму. К тому же, жизнь с ведром вместо унитаза, мытье из тазика вместо ванной с душем, начинали надоедать, желание вернуться к маме, в городскую квартиру, к жизни, к которой успел привыкнуть за семь лет, все больше занимало мои мысли. Раз - два в месяц я посылал маме открытки с коротким текстом, описывал свою жизнь, в семи строчках делая не меньше дюжины ошибок. Что хотите от ученика первого класса сельской школы! Мамин почерк я разбирал с трудом, она писала почти каллиграфически, а я хорошо понимал только печатные буквы. Мамины открытки мы читали всегда вместе с Симой. Переписывались почему-то на открытках, желто – серый прямоугольник жесткой бумаги с напечатанной маркой – колхозницей за 20 копеек, красного цвета. Почему писали на открытках, а не в конвертах, не задумывался. Позже догадался – облегчали работу цензоров. С начала войны вся корреспонденция прочитывалась военными цензорами, они вымарывали черными чернилами всё, что могло представить интерес нашим врагам. Письма с фронта приходили на тетрадных листках, сложенных треугольником, с печатью «проверено цензурой». Сима получала служебную почту с нарочным, приезжающим из Моздока на двуколке.

В начале октября, в очередном послании маме, я написал, «мама, забери меня домой, мне здесь очень плохо». Открытка эта сохранилась до сегодняшнего дня.

В военное время, в 1944 году, взять билет на поезд и поехать куда-то не разрешалось. Необходимо получить пропуск, который выдавали лишь в чрезвычайных случаях, война, не время праздных путешествий. Мама работала всего лишь рядовым инженером, но в весьма солидной организации – Совнаркоме республики, пропуск на поездку в Моздок, забрать меня, получила. Из Баку, далеко находящемуся от линии фронта, поезда ходили не по стабильному расписанию, а составленному от суток до двух недель. Постоянно нарушаемому воинскими эшелонами, в сторону запада, отправляемыми в первую очередь. Как маму встретила Сима, не помню. Не помню и деталей отъезда. Вспоминаю только, что по пути в Баку, несколько дней мы с мамой жили в Пятигорске. Я был поражен горячей водой, бежавшей по каменному желобу из нагорной части города. Мама пояснила, в этой воде можно сварить яйца всмятку. Проверить не представилось возможным. Остановились мы в каком-то казенном помещение, где одна комната была завалена репчатым луком, в другой стояли металлические бочки с подсолнечным маслом. С едой напряженка, и, чтобы как-то утолить голод, мама несколько раз в день жарила лук на масле. Мне такая еда нравилась, и с тех пор на всю жизнь полюбил румяный, поджаренный на натуральном подсолнечном масле, лук. Еще в памяти осталось стояние на остановке в холодный осенний день в ожидании машины в Нальчике. Очевидно, поезд в Баку шел оттуда. Не спросил маму или тетку в свое время.

В вагон втиснулись с трудом. В нем не было и полуметра свободной площади. На вторых и третьих - верхних багажных полках, лежали люди. Нижние полки сидя занимали по три – четыре человека, тесно прижавшись друг к другу. На полу и в проходах тоже сидели и лежали. В одном отсеке (теперь называют купе) люди потеснились, на одну лавку мама села четвертой, на другую посадили меня. Так и ехали около двух суток, одну ночь точно. Ночью одна из теток, занявшая вторую боковую полку, сжалилась надо мной и позвала лечь рядом на полке. Мама не сразу разрешила, опасаясь, что свалюсь с высоты.

В старых вагонах стоп – краны стояли тогда почти в каждом купе. И вот я, восьмилетний пацан, взбираясь на вторую полку, по незнанию ухватился за красный рычаг стоп-крана. Раздалось шипение, поезд начал тормозить и вскоре на несколько секунд остановился. С одной из полок подскочил мужчина, схватил мою руку, прижал больно, и вместе с ней, вернул рычаг крана в исходное положение. Поезд стал набирать скорость. Моих детских силенок не хватило полностью повернуть кран и остановить поезд.

Народ долго возмущался, продолжая материть маму, женщину, со второй полки, позвавшую меня, дурачка, не знавшего, что красный рычаг предназначен для экстренной остановки поезда. Ругавшие маму активисты, были глупее меня, предполагая, если наш вагон остановился бы, следующие вагоны натолкнулись на него, и перевернулись. Случилась бы катастрофа. В свои 8 лет, я знал, этого не произойдет, торможение происходит одновременно всех вагонов, соединенных в единую тормозную систему.

Через какое-то время в вагон вошла делегация поездного начальства: начальник поезда, два милиционеры, несколько энкэвэдэшников в кожаных тужурках и кепках, как в кино. Продолжаю теряться в догадках, как вычислили вагон и кран, который дернули. Скорее всего, кто-то донес. Маму заставили предъявить документы, пропуска на себя и меня. Второго пропуска, естественно, не имелось. Спасительную роль сыграло мамино удостоверение работника совнаркома Азербайджана. Поездная бригада была из Баку, и всё закончилось составление акта с подписями свидетелей происшествия и угрозой, в Баку НКВД разберется, случайно ли я дернул кран или преднамеренно, нарушить расписание движения воинских эшелонов. Мама пила таблетки, и ждала кары в Баку. Соседи по отсеку сильно напугали её, объясняя, какое это преступление, в военное время пытаться остановить поезд, нарушить движение на линии снабжения фронта нефтепродуктами из Баку. Мама плакала.

К счастью, происшествие закончилось без последствий. Маму даже не вызывали в НКВД. На работу к ней пришел сотрудник, расспросил подробности, записал, мама расписалась и больше её не трогали

***

В Баку, я вернулся в свою школу № 42, во второй класс и успел к знаменательному событию в жизни каждого советского школьника. Класс готовился к торжественной линейке, где всех нас должны принять в пионеры.

Принимали сразу всем классом, было нам по восемь лет, согласия никто не спрашивал. Это в хрущевские и последующие времена, родители по религиозным или каким-то другим соображениям, могли не позволить ребенку стать пионером. Решились бы родители ребенка в 1944 году отказаться от красного галстука! Живо отправили бы далеко за Урал.

Мы выстроились в линейку в длинном школьном коридоре, старшеклассники – комсомольцы торжественно внесли знамя, не помню какое, скорее всего, школьное, и каждый из нас перед знаменем произнес клятву: «Я, юный пионер, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь, что буду твердо стоять за дело Ленина – Сталина, за победу коммунизма», и так далее. Затем комсомольцы каждому повязали красный галстук, старшеклассники забили в барабаны, затрубили в горны, красивая девушка из райкома комсомола, отдавая честь у знамени, торжественно провозгласила: «Юные пионеры! К борьбе за дело Ленина – Сталина будьте готовы!»

– «Всегда готовы!» – хором ответили мы, и запели, отрепетированное заранее:

Мы - пионеры Родины великой,

Заботой Партии всегда окружены,

Мы скажем все – горячее «Спасибо!»

Родному Сталину, вожатому страны!

Первые послевоенные годы

В 1945 году мне было уже 9 лет, и многое отчетливо сохранилось в памяти. Прежде всего, два салюта. 1 мая и 9 мая. Позже я много раз смотрел салют с Бульвара, из парка Кирова, но такого потрясающего зрелища, как в День Победы сорок пятого, больше не видел.

Помню раннее утро 9 мая. Всех разбудила громкая, на весь двор, музыка, громкие крики людей, вышедших во двор. Все были возбуждены. Люди плакали, смеялись, обнимались.

С началом войны все радиоприемники и радиолы у населения изъяли. В последние дни апреля 45-го, их вернули владельцам, и теперь они гремели на весь двор и улицу.

Всю войну мы продолжали жить в Арменикенде, на Верхнее – Бульварной улице, в 223 – м квартале, в котором в послевоенные годы, с отменой карточной системы, заработал ресторан «Мугань». В 60 - 70-ые годы, со стороны проспекта Ленина, пристроили башню – высотку отеля с тем же именем. Название Ленинского проспекта заменили на проспект Свободы – Азадлыг. Долгое время с фасадной части нашего квартала пустовало помещение бывшего магазина, в котором, мы дети, играли в прятки. Потом там разместились пожарные со своими красными автомобилями. Позже пожарников сменили продовольственный, а затем промтоварный магазины.

К концу войны бакинских пацанов захватило увлечение самокатами. До этого мы, мальчишки 8 - 11 лет, носились по двору, катая тяжелые металлические обручи отрезком толстой проволоки, изогнутой на конце в виде буквы «U». Обручи эти пришли в страну вместе с американскими Студебеккерами и Фордами. В автомобилях, они дополнительно что-то фиксировали в колесе. Отечественные «умельцы» посчитали их лишними и выбрасывали. А пацаны подбирали и катали, стараясь не уронить на ноги. Радость, беготни с обручем по периметру двора, сменил самокат.

Катание обруча, затем самокат распространение получили в основном на юге. В городах с асфальтовым покрытием дорог и тротуаров, в республиках и областях, с теплой сухой погодой.

Не могу не задаться вопросом, откуда у нас находились подшипники – основа самоката? Подшипники диаметром от 6 до12 сантиметров. Самокаты существовали лишь самодельные, изготовленными руками пацанов. Отцов, практически ни у кого не было, чтобы построить надежную конструкцию. Взрослые находились еще в армии или в госпиталях, были инвалидами. Чтобы сделать самокат требовались две доски около метра и одна в два раза короче. В торце длинных досок с помощью ножовки, лобзика и прочих подручных средств, выпиливалось прямоугольное окошко, поперек прибивалась толстая деревянная палка с насаженным на неё подшипником. К одной из досок с разными вариантами крепилась под 90 градусов доска в два-три раза короче. На доске закрепляли две петли из толстой проволоки. Такие же петли крепились и на другой доске, в торец которой прибивалась отшлифованная дощечка – руль. В петли вставлялся металлический штырь, и это позволяло самокату поворачивать на небольшой угол в каждую сторону. Вот и готов самокат. Часто доски разъезжались, складывались. Приходилось всё восстанавливать сначала. На таких самокатах мы и катались.

С довоенных времен во дворе ночевала легковушка «Эмка» – пикап. Утром на её месте, на асфальте, обычно оставалась небольшая масляная лужица. Мальчишки с самокатами спешили первыми к ней добраться, с помощью подручных средств – тряпки, веточки, плоской железки, собрать, это вытекшее из двигателя масло, и смазать им шарики в подшипнике.

Сегодня трудно представить самодельный самокат, сколоченный из досок, и подшипников. Самокаты всевозможного вида, заводского производства, с двумя, тремя и четырьмя колесиками, с ручным и ножным тормозом, продают в детских магазинах, выдерживают нагрузку в 100 и более килограмм, складываются, их можно брать метро и автобус, в багажник автомобиля. В некоторых европейских странах взрослые дяденьки ездят на них на работу. В Петербурге, молодые мамаши, проводив ребенка на самокате в детский сад, обратно сами едут на двухколесном чуде.

Первый детский двух колесный велосипед, во дворе, появился в соседнем блоке у Сергея Григоряна в послевоенный год. Его отец, по ранению рано демобилизовался, и работал, если не ошибаюсь, районным прокурором. Настоящему велосипеду все мы, естественно, завидовали и просили Сергея разрешить сделать круг по двору в обмен на какую - нибудь мелочь – марку для коллекции, нескольких шелковичных червей, которых многие из нас держали в коробке на подоконнике и каждый день приносили им свежие листья с тутовников, росших во дворе.

Для меня двухколесный велосипед долго оставался неисполнимой мечтой. Лишь в седьмом классе папа купил мне велосипед, и не такой, как у большинства моих сверстников, а более продвинутый, по-современному. Чешского производства «Диамант» с ручным тормозом, фонарем, зеркалом. Велосипед – красавец сразу стал предметом зависти владельцев машин Харьковского и Пензенского велозаводов.

Закончилась война, а с ней и бумажные треугольники писем. Почта вернулась к конвертам с марками. У школьников возродилось увлечение собирать марки. По утрам у парадного, так называют вход в дом в Ленинграде, или, как говорили в Баку, – у нашего блока, я ожидал почтальона тетю Марию. Она разрешала отклеить несколько понравившихся марок от писем, которые разносила адресатам. Клей тогда позволял довольно аккуратно, не повредив, отделять марку от письма. В почтовых отделениях, к тому времени, скопились нереализованные марки военных лет, их клеили на письма, и на конвертах они встречались часто. Марками обменивались в классе и во дворе с другими коллекционерами.

Зоя Космодемьянская, Александр Матросов, юные герои Краснодона, виды разных самолетов, участвовавших в Великой Отечественной войне, портреты знаменитых писателей и художников, юбилейные даты известных событий – все это в миниатюре изображалось на марках. Конечно, собирание марок девяти – десятилетними пацанами, назвать коллекционированием – дискредитировать настоящих коллекционеров.

Папа в детстве тоже собирал марки, и, увидев, что я увлечен полезным дело, нашел где-то, в старых семейных вещах, свой альбом с марками, и передал мне. Марки оказались потрясающими. Ни у кого из дворовых и школьных приятелей таких не было. Марки царской России, первые советские 20-30 годов, иностранные марки. Поражали марки Тувы (Тогда она входила в состав Монголии). Они выпускались в виде ромбиков и треугольников, квадратов, и длинными вертикальными столбиками, все в ярких красках. Еще ценнее оказались марки Испании 20-х годов, выпущенные в память о былом морском величии Испании. Двухпалубные и трехпалубные парусники галеоны, навио, военные и торговые суда, перевозившими золото, серебро, провиант, а также пассажиров. Были марки с изображением знаменитого линейного корабля «Сантисима Тринидад» и другие. Папа, и в клубе филателистов, куда я записался, рекомендовали коллекционировать марки по темам, а не все подряд. Только так можно собрать полноценную коллекцию. В итоге, на свои марки «Монгол шудан», Испанию, Германию и США, я выменял в десятки раз больше отечественных марок.

Собирание марок пользу приносило огромную. Расширяло кругозор разносторонних знаний. Миниатюры с репродукциями известных художественных полотен знакомили с мировыми шедеврами, рассказывали о научных открытиях и географии разных стран. Благодаря маркам, я на всю жизнь запомнил даты жизни великих писателей, ученых, к юбилеям которых выпускалась очередная серия марок. Знание дат помогало в школе на уроках литературы и истории, а позже, взрослому, во многих случаях легко ориентироваться в хронологии исторических событий, быстро находить большинство стран мира на карте. В книжных магазинах и газетных киосках серии гашеных марок продавались по божеским ценам, их можно было купить, сэкономив на мороженном или школьном завтраке.

Коллекционирование марок, в сороковые-пятидесятые годы оставалось полезным и недорогим увлечением. Никакие, современные самые умные, компьютерные игры так не способствуют интеллектуальному развитию ребенка, как увлечение марками. Жаль, в последующие годы, собирание марок захватил бизнес, как и остальные виды коллекционирования.

Потом, в наш двор пришло очередное увлечение – диафильмами. Первые диафильмы были посвящены сказкам и черно-белой экранизации небольших рассказов в рисунках. Проекционные фильмоскопы не выпускались, и купить можно было лишь довоенные, в комиссионном магазине, а диафильмы продавались в каждом газетном киоске по 30 копеек. Я тогда учился в третьем классе. Первым во дворе, я самостоятельно изготовил фильмоскоп – проектор. Сколотил ящичек из фанеры, внутри, в заднюю стенку вставил лампочку, в переднюю прикрепил самодеятельные картонные трубки, вставляемые одна в другую, со стеклом от лупы, заменяющим объектив, и позволяющий выставлять фокус. Такой аппарат довольно сносно проектировал изображение на белую простыню, примерно пятьдесят на шестьдесят сантиметров. Диафильмы знакомили с Маленьким Муком, Гаврошем и Сыном полка Ваней Солнцевым, подвигами партизан в Италии и Хорватии, рассказывали юным зрителям о ВОВ, её героях.

На киносеансы к нам в квартиру набивались пацаны со всего двора, человек по семь, а то и больше. В квартирах в те годы не стояли дорогие мебельные гарнитуры, родители не опасались, кто-то из пацанов что-то поцарапает или разобьет. Мама и бабушка доброжелательно относилась к моим дворовым и школьным друзьям.

В последнем кадре большинства диафильмов, редакция студии «Диафильм» обращалась к юным зрителям с просьбой поделиться мнением об увиденном. Однажды я решился написать в редакцию, что их фильмы помогают усваивать школьный материал. Со студии мое письмо переслали в «Комсомольскую правду» и 11 мая 1947 года мою фамилию впервые напечатали в «Комсомолке»: «В студию «Кинодиафильма» приходят сотни писем. Боря Михайлов, ученик 4-го класса 47-й школы Баку пишет: «По учебнику «Родная речь» мы в классе изучали рассказ В. Гюго «Гаврош». Я сделал фанерный аппарат в виде аллоскопа, купил в магазине киноленту «Гаврош» и несколько раз внимательно просмотрел ее дома. Потом я пришел в школу и хорошо ответил урок». Не понятно, как, но через день в школе и во дворе, все уже знали, про меня написала «Комсомолка».

Песни моего времени

Музыкальные мелодии, песни, фильмы, сопровождающие нас с рождения, как и государственные катаклизмы, происходящие в стране, остаются вехами в истории поколения.

Помню себя с двух лет. У меня с рождения, не известно в кого, росли очень длинные ресницы. И когда мама купала меня, реснички попадали в глаза, и я громко орал. Это мое самое первое сохранившееся воспоминание, подтвержденное родителями. Следующее, тоже, засвидетельствованное: я не мог уснуть, пока мама не усыпит колыбельной песней.

Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю.

Придет серенький волчок,

Он ухватит за бочок

И потащит во лесок.

Позже мамину колыбельную дополнила черная бумажная тарелка репродуктора на стене:

Месяц над нашею крышею светит,

Вечер стоит у двора.

Маленьким птичкам и маленьким деткам

Спать наступила пора…

Даст тебе силу, дорогу укажет

Сталин своею рукой.

Её сменила детсадовская «В лесу родилась ёлочка», которую вспоминаю и сегодня с внуками. Детсад сменила школа, а с ней пришли и новые песни.

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы, пионеры, дети рабочих.

Близится эра

Светлых годов,

Клич пионера -

«Всегда будь готов!».

Повзрослев, в третьем или четвертом классе, на пионерском сборе, с вожатой разучивали:

Мы - кузнецы, и дух наш молод,

Куем мы счастия ключи.

Вздымайся выше, наш тяжкий молот,

В стальную грудь сильней стучи, стучи, стучи!

Мы светлый путь куем народу,

Полезный труд для всех куем...

Дальше вспоминаются песни Дунаевского из кинокомедий «Веселые ребята», «Волга - Волга», «Весна». Их помню и люблю, их все знают и сегодня. Голоса у меня никогда не было, и я больше слушал. Пел только, когда нельзя было увильнуть. Когда сгоняли в Актовый зал сразу несколько классов и готовили школьный хор к приезду проверяющего, из Министерства или даже из Москвы. Песни те давно не поют, но какие-то куплеты врезались в память на всю жизнь.

Если знание сегодняшней жизни черпаешь из зомби – ящика, песни эти весьма актуальны. Одна из них называлась «В защиту мира!».

В защиту мира, вставайте люди!

Ряды тесней, страна к стране!

И пусть над миром сильней орудий

Призыв наш реет: Не быть войне.

Вторую – «Гимн демократической молодежи», недавно случайно услышал в какой-то радиопрограмме, и на память вдруг пришли строчки:

Дети разных народов,

Мы мечтою о мире живем.

В эти грозные годы

Мы за счастье бороться идем.

В разных землях и странах,

На морях-океанах

Каждый кто молод,

Дайте нам руки,

В наши ряды, друзья!

Не только идейно выдержанные песни сохранила память, когда вспоминаю дворовые посиделки 50 - х годов. Пацаны, старше меня, под гитару пели, а мы слушали и подпевали, не забываемые поныне, «Фонарики ночные».

Сижу на нарах, как король на именинах,

И пайку серого мечтаю получить.

Капель стучит в окно,

А мне уж все равно,

Я никого уже не в силах полюбить…

Очень популярна в Баку, в те годы, была песня про Али бабу.

Лишь только вечер в Стамбуле наступает,

В ночных притонах ударники стучат.

Али Баба танцует и вздыхает,

Им овладеть все женщины спешат.

Али Баба! Ты посмотри, какая женщина!

Она танцует, флиртует, смеётся и поёт.

Позже, уже в Мингечауре, старшеклассниками, на посиделках пели больше романтические, а не лагерные песни, хотя разделить их можно лишь условно.

А ну-ка Боб, поговорим короче,

Как подобает старым морякам!

Я опоздал всего лишь на две ночи,

Но эту ночь без боя не отдам!

Сверкнула сталь, сошлися в круг матросы

И закипел кровавый жаркий бой

Они дрались за пепельные косы

За блеск очей в тумане голубом.

Эти песни не имеют срока давности. Их пели узники ГУЛАГа в 30- е годы, поют в ХХӀ веке зэки сегодняшних тюрем и лагерей.

Удивительно, память сохранила слова колыбельных песен, длинные куплеты школьных и дворовых песен, и стерла многие серьезные события.

Чаще вспоминаются, конечно, бодрые, жизнерадостные песни и мелодии, с экранов кинотеатров. Услышишь песню, и вспомнишь фильм, год, в каком классе учился, в каком кинотеатре смотрел, кто сидел рядом. Во времена детства и юности, были песни и без пропагандистского уклона, и политического наполнения. Они сохранись, поются и сегодня, их передают по радио и ТВ.

Дворовые развлечения

Как и сверстники с нашего двора, я не был послушным маменькиным сынком, увлекающимся только самокатами и собиранием марок. Как и все хулиганил, дрался в нашей «банде» с мальчишками соседних кварталов, вместо школы отправлялся на «шатал», – бродить по городу, кататься на трамваях в отдаленные районы города. Популярностью пользовалось опасное трамвайное лихачество: впрыгивание на площадку и спрыгивание с нее на ходу. В те времена в трамваях двери автоматически не закрывались. Лишь в начале 50 - х появились первые вагоны с автоматическими дверьми, и на ходу уже не запрыгнешь на подножку. С новыми школьными друзьями во время «шатала» отправлялись на Баилов, в районы Черного и Белого города прокатиться на трамвае № 6. Это был необычный состав из одного вагона, прозванный, как зверь в «Докторе Айболите», Тяни - Толкаем. На конечной остановке вожатый переходил в конец вагона, садился в свое кресло, и трамвай возвращался обратно. Так и ходил в Белом городе «шестой» по одним рельсам туда - сюда. Вожатый, время от времени, остановив вагон, выскакивал и пытался задержать пацанов, устроившихся на подножках и бундере, чтобы сдать в милицию. Мы знали, он только грозится и снова цеплялись, как только вагон трогался.

Лето после четвертого класса запомнилось походами с пацанами в городские купальни на бульваре. Конечно, в тайне от родителей. Кто же отпустит одиннадцатилетнего мальчишку без взрослых купаться не просто в море, а в городской купальне, где вместо морского дна подвесной плавающий пол, в который можно и провалиться?

Бабушке говорил, что пошел кататься с горки на самокате по Первой Нагорной, а сам на трамвае спешил в город, на бульвар. Годом раньше папа первый раз привел меня в это замечательное место в центре города – городские купальни, в бассейн, отгороженный от моря решетчатым забором, полом, укрепленным под водой и позволяющим поддерживать глубину, чтобы детям не захлебнуться. Взрослые и мальчишки старше купались в открытом море.

После демобилизации папы с военной службы, мы с ним приходили в купальни каждое воскресенье, иногда еще и с мамой. Родители оставляли меня в бассейне – «лягушатнике», а сами плавали в открытом море. Мама быстро возвращалась, боялась оставлять меня без присмотра, вдруг в дне бассейна доски разойдутся, или вредители сделали дырку в полу, и я провалюсь, хотя я умел плавать.

Городские купальни находились в середине тогдашнего Приморского бульвара, против Девичьей башни. От набережной, на полкилометра в море уходила широкая деревянная эстакада. В конце она разделялась на две части и упиралась в купальный городок, второй раз открытый еще в 1912 году, перед мировой войной. Если посмотреть на купальни сверху, сооружение имело вид якоря и делилось на две половины: женское и мужское отделение. В каждом были бассейн с полом для не умеющих плавать, лестница в открытое море, трамплин для прыжков, индивидуальные номера с лестницей в бассейн или в открытое море, имелся душ с пресной водой. На крышах купален находились солярии или, как их называли, «загоралки».

Папа рассказывал, что купальни в море, открыли еще до его рождения, в 80 - е годы ХӀХ века. Многократно перестраивали, и мы застали уже не такими, как на старинной открытке: над водой возвышается сказочное здание в виде изящного летнего дворца. На обратной стороне открытки приводилась цитата из газеты «Каспий» за 1914 год, в ней сообщалось, что новые бакинские купальни оригинальное сооружение на воде, напоминают сказочный дворец. Ничего похожего в Европе пока нет, если не считать Ниццы.

Мои тайные купания с дворовыми пацанами бабушка разоблачила, а затем и родители узнали. Как бы ни оттирался керосином и мылом, смыть с тела мазутные напоминания удавалось не всегда. Редкие радужные нефтяные пятна плавали в море при любой погоде, хотя купались мы лишь в дни, когда ветер (Норд), дул с берега и нефтяную пленку уносило в открытое море.

Меня наказали на всё оставшееся лето, не стали выпускать во двор в первую половину дня, я должен бы несколько раз звонить маме, удостоверяя, что гуляю только во дворе. Теперь я стал посещать городскую купальню только с родителями и не каждое воскресенье. Мама чаще выбирала электричку на пляжи Загульбы или в Бузовны.

***

В 50 - е годы началось резкое понижение уровня Каспия, море мелело, в те же годы увеличивалась добыча нефти в море, всё большие площади поверхности воды покрывались нефтяными пятнами, даже в дни, когда ветер дул с берега в море. Сваи, на которых стояли купальни, «вылезали» из воды, пол бассейнов поднимался и оказывался над водой.

В 1964 году, приехав в Баку, купален я не застал, их снесли. Тридцать пять лет купальный комплекс в центре города, радовал в жару бакинцев, выручал, не имевших времени поехать на апшеронские пляжи. Бакинцам осталось лишь вспоминать, как в жаркие летние вечера прогуливались по эстакаде, отдыхали на скамейках вдоль ограждения, сидели в кафе или шашлычной, играли на биллиарде. На эстакаде работали буфеты, подавали бочковое пиво и красное вино «Алшараб», всегда было прохладнее, чем в аллеях бульвара.

***

В конце сороковых – начале пятидесятых годов в Баку объявились стиляги. Пацаны, преимущественно из богатых семей, всегда ультрамодно одетые, имеющие карманные деньги. У наших дворовых мальчишек, стремившихся им подражать, но не имевших материальной возможности приобрести пестрый галстук с пальмой и обезьяной, сузить единственные приличные брюки до дудочки, экипировка оставалась скромнее, но, как могли стремились подражать стилягам.

Разговаривали стиляги на особом сленге, щеголяли английскими словами и выражениями, напевали джазовые мелодии, на перемене показывали танцевальные движения, из входящего в моду, рок-н-ролла. Школы были раздельными для девочек и мальчиков, и покрасоваться перед девчонками возможностей не имели. Зато на вечерах танцев, что устраивались по особым дням в ТЮЗе, ДК Двадцати шести бакинских комиссаров, клубах МВД, Бакинского порта, медицинских работников на площади «Азнефти», куда приходили и девчонки, стиляги оттягивались по полной. Демонстрировали модные танцы и яркую одежду, удивляли девчонок своим английским, курили контрабандные американские сигареты «Кэмел» из Ирана.

Либеральные партийные идеологи появление стиляг объясняли стихийным протестом послевоенной молодежи против единообразия в одежде и стиле жизни, стереотипов поведения, принятых тогда в обществе.

Комсомольские активисты на собраниях клеймили «отщепенцев», поклонявшихся западной культуре, не участвовавших в общественной жизни школы, и цитировали, по поводу и без повода, цитату из газеты «Правда». «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст».

У калитки из нашего двора на Верхне – Бульварную улицу, сидела армянка, сколько себя помню, торгующая саккизом (жвачкой) и семечками. Как-то она продала моему приятелю Виктору плиточку саккиза, то ли с отломанным краем, то ли надкушенным. Все требования Виктора заменить игнорировала, и тогда мы решили проучить, отвадить от неё покупателей нашей улицы. Я вспомнил, рассказанную историю из Похлу Даре, и передал Виктору. Тот купил у бабки маленький стаканчик семечек, принес домой, выбрал семечки покрупнее, расщепил их, каждое зернышко покрасил химическим карандашом, послюнив предварительно, вложил в скорлупу и заклеил. Снова пошел к бабке, на этот раз с Чингизом покупать семечки. Оба запрятали меж пальцев по несколько крашенных семечек, и умудрились залезть в её мешочек, смешать с остальными. Вот потеха была потом, когда покупатели возмущались фиолетовым языком и губами!

Еще одно общее для пацанов двора развлечение. Если мы не на Бульваре, то гуляем по Бродвею –Торговой, уже тогда Низами. Идем толпой. Остановимся, выберем окно или балкон на четвертом – пятом этаже, и, задрав головы, смотрит наверх, время от времени восклицая. О - о, а! Ара, ты подобное видел, а? Вай - вай! Собирается толпа, все тоже смотрят, спрашивают друг у друга, что случилось, а мы тем временем пройдем дальше и смотрим издали на собравшуюся толпу, хохочем.

Чего только не вытворяли на Торговой – самой знаменитой бакинской улице! Любое происшествие, необычная история, случившаяся в городе, тут же облетала всю Торговую. Вечерами на улице собирались тысячи человек, и большинство друг друга знали! Путь от кинотеатра «Низами» до кинотеатра «Азербайджан» занимал около часа. И не просто прогуливались, общаясь меж собой, со встреченными друзьями и знакомыми. Со всеми встречными следовало поздороваться, поговорить, или хотя бы просто пожать руку «Привет, чувак!» Это был вечерний ритуал. На Торговой все понимали друг друга с полуслова. Не одну пару обуви истёр там я со сверстниками! А какие красивые чувихи встречались на Торговой! К девушкам мы относились с уважением, но, бывало, к кому-то и пристанем.

Взрослым понял, Баку – город, располагающий к пешим прогулкам, как Санкт-Петербург или Париж.

Была и фирменная арменикендская хохма. Выберем дяденьку приличного вида, желательно в шляпе, с портфелем, и выстроимся цепочкой ему в затылок. Так и идем. Встречные улыбаются, показывают на него. Он недоумевает, но обернуться назад не догадывается, а за ним нога в ногу шагает цепочка уже человек двадцать, постоянно присоединяются всё новые чуваки и чувихи. Ржачка на всю улицу. Пока кто-нибудь из сердобольных, не покажет знаками дяденьке обернуться. Цепочка рассыпается в стороны.

Правильные пацаны

Так случилось, что учиться мне довелось в четырех школах. Первые четыре класса в школе № 42, одноэтажном здании, бывшем когда-то религиозным заведением и частично разрушенном, перестроенном перед войной. Девочки и мальчики учились раздельно. Школа находилась ближе других, к нашему дому и меня отдали туда. Шла война, отца не было, мама днями и ночами пропадала на работе в Совнаркоме, больные бабушкины ноги не позволяли возить меня в ближайшую мужскую респектабельную школу № 160, до которой две остановки на трамвае и еще километр пешком. Впрочем, и в своей школе подготовку я получил не хуже. Продолжал учебу в школе № 47 – на Седьмой или Девятой Нагорной. Четырехэтажное каменное здание, недавно возвращенное школе после госпиталя военных лет. Здесь я проучился года полтора, а потом вынужден был на время перейти в школу № 142, нашего Дзержинского района, при которой имелся санаторий для слабых здоровьем детей.

Я не считал себя слабым, но врачи нашли затемнение в легких, и рекомендовали усиленное питание, постоянно находиться под их наблюдением. В санатории при школе мне довелось пробыть счастливых три или четыре, месяца. Воспитательницы – наставницы, после медицинских процедур и принятия лекарств, проверив уроки, отпускали гулять в огромный двор при школе, и мы были предоставлены самим себе. Заняться было чем. Футбольное поле, постоянно натянутая волейбольная сетка, и всегда много пацанов моего возраста из ближних школ и домов, из санатория. Напротив школы, через узкую щель, между выгнутыми железными прутьями забора, парк имени Дзержинского с парашютной вышкой, множеством площадок для детских игр, разными аттракционами, сохранившимися с довоенных лет. Нам, мальчишкам, нравилось подниматься на самую верхнюю площадку пятидесятиметровой вышки, бросить оттуда что-то пикирующее, и следить за полетом. Какое-то время увлеклись бросать часть своей одежды, следить, как они медленно планировали над парком, опускаясь на асфальт. В последний раз мне не повезло. Сброшенная майка полетала, а потом, подхваченная ветром, вдруг вернулась обратно и повисла на одной из нижних крепежных перекладин парашютной вышки, на высоте метров десять. Достать её – никакой возможности, и, тогда вся наша ватага санаторских и присоединившихся одноклассников, принялась кидать куски кира (асфальта) в надежде заставить майку свалиться с перекладины. После долгих и безуспешных попыток, сбить её с перекладины, майка все же освободилась и спикировала на землю. Больше я никогда ничего не бросал с вышки.

Из санаторного времени мне больше всего понравились одноклассники и школьные учителя класса, в который я ходил. После окончания санаторного срока, я уговорил родителей оставить меня учиться и дальше в этой школе.

К этому времени наша семья переехала в собственную квартиру на Нижне – Бульварную, в 643-й квартал. Это был шикарный, самый высокий по тем временам, восьмиэтажный дом, правда, без лифта. Дом артистов и работников института «Бакгидроэнергопроекта», где работал папа, после демобилизации. Здание заложили еще до войны для работников искусств, но построить не успели. После войны достроить не нашли средств и привлекли в компаньоны строителей Мингечаурской ГЭС. На деньги гидростроителей и завершили строительство дома. Папа в институте курировал строительство Мингечаурской гидроэлектростанции, и получил квартиру. Из знаменитостей в доме поселился известный всей стране, и, особенно любимый в Баку, певец Рашид Бейбутов, знаменитый в будущем художник Таир Салахов, если не ошибаюсь, композитор Фикрет Амиров, много известных бакинских знаменитостей.

… Я отвлекся от школьных воспоминаний. Часть шестого, седьмой и начало восьмого класса, я продолжал учиться в школе № 142.

Из новой квартиры путь в школу не близкий. Километра два с половиной – три, но дорога не напрягала, как сказали бы теперь. Матерчатые сумки от противогазов, вместо портфелей, как в первых классах, теперь заменили картонные портфели, оклеенные тканью, больше похожие на небольшой чемодан. У меня был настоящий кожаный довоенный портфель, правда, слегка потрепанный, с пятнами протертой краски. Не было нужды носить с собой стеклянную чернильницу – непроливайку в затягивающемся веревочкой матерчатом мешочке, который со временем, вне зависимости от цвета ткани, приобретал фиолетовый цвет чернил. В новой школе чернильницы хранились в классе, и дежурные перед первым уроком устанавливали их на партах.

В памяти остались приятные, наполненные каждодневными открытиями, радостные воспоминания о дороге в школу. Я проходил по нашей Нижне – Бульварной улице, мимо знакомых кварталов 225, 648, мимо «Третьего сада», где началось строительство детской железной дороги, а затем через просветы в колючей проволоке, попадал в оливковую рощу. Мимо оливковых кустов спускался с высокого косогора в школу. Весь путь, не спеша, проходил за сорок – сорок пять минут, и никогда не опаздывал. Подробно останавливаюсь на описании дороги, напомнить сверстникам об оливковой роще, где еще в 1949 году, со времен войны стояла воинская часть противовоздушной обороны с акустическими системами обнаружения вражеских самолетов. Среди оливковых кустов, не замаскированными, на автомобильных платформах, стояли по четыре соединенных между собой движущихся рупоров с приборами усиления звука и анализа поступавших шумов. Звукоулавливатели работали синхронно с прожекторами, стоящими недалеко. Ночью, по звукам с неба, они должны были найти и высветить вражеский самолет. Ловили его в перекресток лучей нескольких прожекторов, и артиллеристы отлично видели цель.

Вспоминаю, и удивляюсь, я проходил в десяти метрах от этих приборов, рассматривал живые напоминания о войне, а солдаты не останавливали, не отгоняли от техники, не арестовывали. Ни меня, ни ватаги пацанов, наведывающихся в рощу рвать зеленые оливки – отличные пули для стрельбы на уроках. В 1949 году солдаты расслабились и не ждали чужих самолетов, или шпионов в облике мальчишек.

Денежная реформа 1947 года

Довелось пережить все денежных реформ СССР и РФ. Начну с первой – послевоенной, 1947 года.

После войны в денежном обращении страны скопилось огромное количество фальшивых купюр, профессионально изготовленных немцами и отечественными фальшивомонетчиками. Люди ждали, что деньги заменят, гадали, когда и как.

Однажды вечером, в конце лета 1947 года я поздно вернулся со двора, и осторожно пробирался в комнату, чтобы бабушка не заметила, когда вернулся. Из полуприкрытой двери на кухню, услышал голоса мамы, рано вернувшейся с работы, бабушки и соседки. Они бурно обсуждали слухи о грядущей вскоре денежной реформе. Одиннадцатилетнего пацана они не интересовали, тем более, тему слухов представлял смутно. Позже, за ужином, бабушка с мамой вернулись к разговору о фальшивомонетчиках. Я спросил, какой смысл делать фальшивые монеты, это же не выгодно. Построили бы печатный станок и печатали красные тридцати рублевки и зеленые пятидесятки. Бабушка объяснила, с давних времен, когда монеты были золотыми и серебряными, а бумажных денег еще не придумали, преступников, изготавливающих фальшивые деньги, называют фальшивомонетчиками. При современных ценах на металлических монетах не разбогатеешь. Я, правда, разбогател, но позже, уже с началом реформы.

В тайне от населения, планы денежной реформы сохранить не удалось. Предстоящий обмен денег разросся слухами и подробностями. У кого вклады в сберкассе, им поменяют деньги, один к одному. Слух подтвердили и в совнаркомовской столовой, где мама продолжала обедать. Народ бросился штурмовать сберкассы. Огромные очереди желающих положить деньги на сберкнижку, не вмещались в помещении и вытягивались на улице, тянулись на пол квартала. Все, у кого деньги хранились в домашних тайниках, «в кубышке», не успели положить их на сберкнижку, как новые слухи принесли очередную информацию о денежной реформе. Один к одному будут менять лишь тем, у кого на счету меньше 3 тысяч. У кого сумма от 3 до 10 тысяч рублей, останутся на книжке лишь две трети первоначальной суммы. Тем, у кого больше 10 тысяч, оставят треть суммы. Люди же, жившие от получки до получки, и не имеющие никаких накоплений, и те, кто хранил деньги дома, при обмене получат один новый рубль за десять старых. Очереди в сберкассы удвоились, теперь вкладчики изымали крупные вклады, а затем открывали новые счета на родственников и знакомых мелкими суммами в разных сберкассах. Кто в войну нажился на спекуляциях, и рисковали лишиться больших сумм, бросились в комиссионные магазины и на «Кубинку», основной промтоварный рынок Азербайджана, скупать золото, драгоценности, старинные часы, охотничьи ружья, мебель, мотоциклы, велосипеды, панически все подряд.

Обмен наличных денег проводился всего в течение одной недели, с 16 декабря 1947 года. Обменивались бумажные купюры, а все монеты сохранялись, увеличив свою стоимость в 10 раз. Писал, что в результате реформы я разбогател, а случилось это благодаря моей копилке – керамического розового поросенка, куда взрослые время от времени бросали по монетке. Бывало, и я опускал, сэкономленные от мороженного или школьного завтрака, монеты, но чаще, помню, вставлял нож в щель, на спине поросенка – копилки, и, встряхивая, с помощью ножа, вытаскивал несколько монет. В первый день торговли по новым ценам, родители разрешили разбить копилку, и достать накопленное богатство. За годы накопилась внушительная сумма, порядка двадцати рублей, – по новому курсу около двух сот. Я немедленно поехал в город, на Парапет, на угол Кривой, в магазин КОГИЗа. Здесь всегда был большой выбор марок для коллекции. Они продавались сериями, от двух - трех, до десяти марок, объединенных общей темой, в пакетах с лейблом, как теперь сказали бы, «Филателия». Стоили обычно от тридцати – восьмидесяти копеек до полутора – двух рублей. В магазине у меня разбежались глаза от возможности расширить коллекцию новыми сериями, добавить темы, которые уже имелись.

Одновременно с денежной реформой, правительство отменило карточную систему снабжения населения продовольственными и промышленными товарами, введенную с началом войны в 1941 году.

Я заглянул в несколько советских и постперестроечных Энциклопедий, вспомнить о ценах в те годы. После отмены карточек в конце 1947 года, при зарплатах большинства городского населения от 500 до 1000 рублей, килограмм ржаного хлеба стоил 3 рубля, пшеничного – 4 рубля 40 копеек, килограмм гречки – 12 рублей, сахара –15 рублей, сливочного масла – 64 рубля, подсолнечного масла –30 рублей, мороженого судака – 12 рублей, пакет кофе –75 рублей; литр молока – 3 - 4 рубля; десяток яиц – 12 - 16 рублей (в зависимости от категории, которых было три); бутылка «Жигулевского» пива - 7 рублей; пол-литровая бутылка «Московской» водки - 60 рублей. На рынке, по словам бабушки, денежная реформа не сказалась. Как стоил пучок щавеля рубль, так и на новые деньги столько же.

В истине бабушкиной информации, я убедился, будучи взрослым. После всех денежных реформ, на базаре зелень, недорогие овощи и прочая мелочь остались в старых ценах.

Новую денежную реформу, 1 января 1961 года, хрущевскую, родители считали самой гуманной. Наличные деньги обменивались без ограничений по коэффициенту за 10 старых – один новый рубль. Мелкая металлическая монета номиналом 1, 2, 3 копеек не уменьшилась в стоимости, продолжила ходить по тому же номиналу.

Следующая денежная реформа – шок, потрясение. Других определений не подобрать. Проходила ровно через тридцать лет, в 1991 году, и назвали её Павловской, по имени Министра финансов СССР В.С.Павлова. В течение трех суток января дозволялось обменять 50 и 100 рублевые купюры на новые, но лишь наличными до 1000 руб. В Сберкассе с вклада разрешалось снять 500 руб. новыми. По заявлению правительства, эта мера должна была заморозить нетрудовые доходы спекулянтов и теневого бизнеса, остановить инфляцию. Одновременно в Сбербанке заморозили вклады граждан, на них начислялось 40 процентов, но наличные разрешалось получить лишь в следующем году.

Павловская реформа привела к гиперинфляции, достигнув в 1992 года более двух с половиной тысяч процентов, обесценила сбережения граждан в Сбербанке, лишила накопленного годами. Советский Союз к этому времени уже не существовал, а деньги в обращении находились советские. Поэтому, а на самом деле, из - за всё возрастающей инфляции, в 1993 году Российское правительство провело новую денежную реформу. Конфискационную.

С 26 июля по 7 августа 1993 года проводился обмен банкнот советских купюр на российские. Граждане России только по прописке в паспорте, могли обменять суммы до 100 тысяч рублей, в паспорте ставилась отметка. Проходила реформа в период отпусков, многие люди оказались вдали от места прописки и не успели обменять свои сбережения. Деньги их пропали.

«Хотели, как лучше, а получилось как всегда» – произнес знаменитую фразу Виктор Черномырдин, премьер-министр Российской Федерации 6 августа 1993 г. на пресс-конференции, рассказывая, как готовилась денежная реформа 1993 года. Фраза с тех пор стала крылатой и превратилась в афоризм, характеризующий повседневную постсоветскую жизнь.

Но и с реформой 1993 года манипуляции с денежными накоплениями советских людей не закончились. С 1 января 1998 года правительство и Центральный Банк начали деноминацию рубля. Теперь один новый рубль равнялся 1000 старым рублям. В течение всего 1998 года параллельно обращались старые и новые деньги, цены в магазинах указывались как в старых, так и в новых деньгах. На промышленные товары в большинстве магазинов цены писали в УЕ – условных единицах. Официально назвать УЕ долларами власти почему-то не решались.

7 августа 1998 года правительство объявило дефолт по внутренним обязательствам, и курс рубля резко упал по отношению к иностранным валютам. Эти два события 1998 года отстоят друг от друга более, чем на полгода, но люди связывают их между собой.

На сегодняшних денежных купюрах, которыми мы пользуемся, указан 1997 год, т.к. они выпускаются Банком России с 1997 года, хотя введены в обращение с 1 января 1998 года.

Но вернемся к первой после военной денежной реформе 1947 года, от которой воспоминания перенесли меня на десятилетия вперед.

***

К новому году, я с мамой и папой поехали за покупками, и посмотреть открытый после отмены карточек, самый большой гастроном Баку, на Ольгинской. Здание построено до революции, внутренний интерьер и через сто с лишним лет после открытия, поражает великолепием и красотой, конкурируя с Елисеевскими магазинами в столицах России.

После скромных витрин военных и первых послевоенных лет, здесь оказывался в сказке. Молодые красавицы – продавщицы в кружевных наколках и крахмальных передниках, живые рыбы, плавающие в витринах – аквариумах, кольца копченых колбас, пирамиды из оранжевых мандаринов, красные и желтые круги голландских сыров, неподъемные белые сахарные головы, печенье и конфеты всех видов и пирожные. Всё это, с отменой карточек, стало доступно, можно купить. Были бы деньги.

Мы взяли понемногу разных сортов конфет в красивых обертках – фантиках, колотый сахар – рафинад из головы; голландский сыр с красной корочкой, нам нарезали проволокой, натянутой между двумя ручками.

Папа вспомнил, что до войны в гастрономе славились пирожные «Наполеон». Решили проверить, купили, и тут же, стоя, за круглым мраморным столиком, оценили. Я потребовал повторения, пирожное очень понравилось. Став старше, я уже сам баловал себя, когда в кармане скапливалась мелочь. Стоило пирожное, помнится, 22 копейки. Встречаясь с девушками в институтские годы, перед обязательным визитом на Бульвар, по дороге и обратно, мы обязательно заходили в магазин, полакомиться «Наполеоном», выпить ледяной молочный коктейль.

Не знаю, как теперь в Баку, а в России, после открытия куриной болезни сальмонеллёза, опасной для человека, в «Наполеоне» больше не используют сырые яйца, заменяя их сгущенкой и другими суррогатами. А потому настоящим «Наполеоном» не полакомишься.

Было время и цены снижали

Строчки из популярной песни Владимира Высоцкого, как никакое другое художественное или публицистическое произведение, в три минуты позволяют концентрировано рассказать о всех сторонах жизни в СССР с первых послевоенных лет до 80- х. В них вся наша жизнь того времени.

… «Все жили вровень, скромно так: система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная …

... Когда срока огромные брели в этапы длинные…

…И плевал я, здоровый трехлетка, на воздушную эту тревогу…И народ зажигалки тушил…

… Мы одна семья …Вы тоже пострадавшие, а значит обрусевшие. Мои - без вести павшие, твои - безвинно севшие…

… Коридоры кончаются стенкой, тоннели выводят на свет…

… И вот ушли романтики из подворотен ворами…

… Было время и были подвалы, было дело и цены снижали…»

Я уже писал, партийные отделы пропаганды при Сталине работали очень эффективно. При всех последующих правителях страны, реальное их влияние на обывателя не было столь высоко. Примером стало и ежегодное «сталинское» демонстративное снижение цен на продукты и промышленные товары в 1948 - 1954 годы.

Возможностям этим способствовало отсутствие товаров, а у людей денег. Одновременно резко повысили налоги, и, самое запомнившееся мне, пацану, лотерейные билеты, так называемых добровольных займов, на которые принудительно подписывали всех работающих. На сумму не менее месячной зарплаты, объяснила мама. Несмотря на обещания властей, эти займы народу так и не вернули. Годы спустя, разбирая родительский архив, нашел объемистый пакет облигаций «добровольных займов» за многие годы.

Заканчивался 1947 год, второй послевоенный год. В стране продолжался голод, однако, с проведением денежной реформы, отменили и карточную систему. Перед отменой, подняли цены на товары, получаемые по карточкам. Это позволило с 1948 по 1954 - й годы в марте – апреле регулярно снижать цены. В целом за период с 1947 по 1954 государственные розничные цены снизились на продовольственные товары в 2,6 раза, а на непродовольственные - в 1,9 раза. В результате заметно выросла покупательская способность рубля, но только по сравнению с декабрем 1947. Уровень жизни советских людей несколько улучшился, люди почувствовали реальное облегчение. Однако, по свидетельству экономистов, в 1948 г. реальные зарплаты в среднем были на 20 процентов ниже довоенного уровня, а реальные доходы сельского населения даже в 1952 году, оставались на 40 процентов ниже уровня 1928 года.

Когда государство само устанавливает цены, их снижение нарушает соотношение магазинной цены и себестоимости производства, а оно обостряет товарный дефицит. В 40 - е годы низкие цены на многие виды продукции, не соответствовали экономическим возможностям государства, но партийное руководство страны не могло позволить назначить бедному населению реальные цены. В результате дешевые товары из магазинов переходили в руки спекулянтов и продавались теперь на рынках в три дорога. Однако сама тенденция низких цен позитивно воспринималась людьми.

Дефицит на все товары, продовольственные и промышленные, все годы советской власти был результатом установки цен государством. Об этом следует помнить молодому поколению, жившим при советской власти, и требующим от государства установки цен на всё. Дефицит изжили лишь с «перестройкой». К сожалению, не увеличением производства, а заполнив рынок иностранными товарами.

Трофейные фильмы

В конце 40 - х – начале 50 - х годов, советские люди получили счастливую возможность познакомиться с мировой киноклассикой. Каждую неделю на экраны страны выходил новый фильм. Что за фильмы это были! Окно в другой мир! Мир непобедимых героев – одиночек, светских красавиц и красавцев, мир приключений, пиратов, ковбоев, золотоискателей и всяких авантюристов. «Сети шпионажа», серии о Тарзане, «Королевские пираты», «Под кардинальской мантией», «Судьба солдата в Америке», «Охотники за каучуком», «Граф Монте-Кристо», «Касабланка» и много - много еще других, перечислять не хватит страниц.

Для взрослой, продвинутой аудитории, развлекательные и познавательные фильмы с участием знаменитых певцов Джильи и Карузо, «Мост Ватерлоо» с Вивьен Ли и Робертом Тейлором, «Дама с камелиями» с Гретой Гарбо, «Серенада солнечной долины» с троекратной олимпийской чемпионкой по фигурному катанию, норвежкой Сони Хени и оркестром Гленна Миллера. Среди трофейных фильмов, многие из которых принадлежали американцам, англичанам, французам, музыкальные ревю, биографические фильмы о Рембрандте, Моцарте, Шиллере, экранизации опер «Тоска», «Чио-Чио-сан», флоберовской «Мадам Бовари» и др.

Самым знаменитым из трофейных фильмов, который посмотрели в СССР практически все люди старшего поколения, а также отцы, матери, дедушки, бабушки и прабабушки сегодняшней молодежи, остается немецкий музыкальный фильм режиссера Георга Якоби, снятый в 1944 году, «Девушка моей мечты». Кстати, и сегодня, 80, с чем-то лет спустя, «Девушку моей мечты», раз в неделю обязательно найдешь в какой-нибудь из телепрограмм отечественного или зарубежного телевидения. Вот уж, поистине фильм всех времен и народов! Знаменитый «Броненосец «Потемкин» Эйзенштейна, конечно, фильм эпохальный, но для узкого круга историков кино и искусствоведов, а «Девушка моей мечты» для всех.

Помню, в Баку, он стал первым фильмом, в кинотеатры с которым, пришло возрастное ограничение. На «девушку» допускались зрители старше 14 лет. Мне, как и друзьям - одноклассникам, было двенадцать, но все мы разными способами умудрились посмотреть фильм по несколько раз, в разных кинотеатрах. Распространен был слух, что в эпизоде купания Марики Рёкк в бочке, в центральных кинотеатрах вырезан момент, когда она поднимается из бочки голой по пояс. Пацаны хотели увидеть именно эти кадры. Какие-то кадры из фильма, наверняка, были вырезаны, но эпизод с купанием не тронут, в чем я убедился, десятилетия спустя, когда получил возможность посмотреть режиссерскую копию фильма.

Как пишут киноведы, И.В.Сталин лично смотрел все трофейные фильмы, которые можно будет позволить увидеть советским людям. И все же, фильмы эти «испортили» целое поколение советской молодежи, пробудили мечту об иной, не советской жизни. По словам Иосифа Бродского, «одни только четыре серии «Тарзана» способствовали десталинизации больше, чем все речи Хрущева на XX съезде КПСС и впоследствии». Фильмы воспевали культ человека – одиночки.

Мало кто знает, настоящее цветное кино пришло к нам вместе с германскими трофеями. «Девушка моей мечты», «Белоснежка и семь гномов», «Бемби», «Багдадский вор», «Джунгли» (в оригинале «Книга джунглей»). Правда, последние два фильма, также, как «Леди Гамильтон», не следует относить к трофейным. В годы войны их подарил нашей стране английский режиссер А. Корда, за вклад в борьбу с нацизмом. Позже немцы захватили у нас эти фильмы, поэтому, во многих статьях и справочниках молодых авторов, фильмы ошибочно относят к трофейным.

Борцы, за приоритет всего российского, возразят, в СССР до 1948г. снимались цветные фильмы. Снимались, но цвет!.. Их были единицы, фильмы были баснословно дорогими в производстве, снимались трехпленочными кинокамерами, пленки потом совмещали в одну. А немцы с 1925 года цветные фильмы снимали на трехслойной цветной пленке АГФА. Первым советским художественным фильмом, снятым на трофейной пленке АГФА, стал фильм 1948 года «Каменный цветок» режиссера Александра Птушко.

«Трофейное» кино пришло к нам в годы, когда страна лихорадочно создавала собственную атомную бомбу, бюджет остро нуждался в дополнительных деньгах. Экономика победила идеологию. Для пополнения бюджета страны, в прокат выпустили десятки заграничных фильмов, захваченных Красной Армией на территории Германии и других европейских стран. В конце второго десятилетия ХХӀ века, в похожей ситуации, мы гадаем, кто победит: телевизор или холодильник?

На экран фильмы выходили анонимно, без титров, зрителям не сообщали имена актеров, режиссера, на студии какой страны снимался фильм. Лишь один титр обязательно присутствовал перед началом фильма: «Этот фильм взят в качестве трофея после разгрома немецко - фашистских войск под Берлином в 1945 году». Афиши предлагали посмотреть зарубежный фильм. Каждая кинокартина, как правило, заряжала положительными, жизнеутверждающими эмоциями, дефицитными в тяжёлые послевоенные годы. Ради этой возможности, вся страна простаивала часы в длинных очередях у касс кинотеатров и клубов.

Позже, я узнал, история «трофейного» кино началась не в 1948 году, а раньше, после вступления Красной Армии в Польшу в сентябре 1939 года по Договору Молотова – Риббентропа. В 1998 году в Петербургском журнале «Нева» публиковались воспоминания эмигрантки второй волны В.А. Пирожковой. Процитирую фрагмент. «Я помню, какой фурор произвели два американских фильма, ленты которых оказались «военной добычей» короткого похода в Польшу. Оба фильма были музыкальные, один об Иоганне Штраусе – «Большой вальс», другой – «100 мужчин и одна девушка», со знаменитым дирижером Леопольдом Стоковским и Диной Дурбин. Наши идеологи решили тоже поставить музыкальный фильм; так появилась «Музыкальная история» с Лемешевым, но куда ей было до тех двух фильмов!»

Фильм «Большой вальс» пользовался настолько невероятным успехом у советского зрителя, что в 1960 г. его выпустили в прокат второй раз, уже на законных основаниях авторского права.

С распространением Интернета, если не всю, то почти всю, голливудскую и европейскую мировую киноклассику можно скачать на компьютер и смотреть дома бесчисленное число раз. Многие фильмы, покорившие в юности, вызывавшие восторги, сегодня не кажутся шедеврами. Сюжеты, режиссура и игра актеров воспринимаются как примитив. В старых фильмах, зато остались человеколюбие, доброта, любовные страсти, общие для всех людей на земле. И еще, не менее важно, впервые эти фильмы мы смотрели молодыми. Они возвращают нас в юность.

Встреча с профессией фотографа

Я учился в седьмом классе, когда тетя Сима, разбирая сундук с разным старьем и ненужными вещами из тридцатых годов, которые жаль выбросить, наткнулась на футляр от аппарата «Фотокор - 1». Где сам фотоаппарат, Сима не помнила, скорее всего продали в первые месяцы войны. Футляр она отдала мне, я в нем хранил какие-то свои мелочи, а потом поменял на подшипники для самоката. Кроме великолепного дорогого футляра, полезными мне оказались небольшой фонарь с красным стеклом, коробка не использованных стеклянных негативов 9 х 12 см. Несколько пачек фотобумаги, пакетики с проявителями и закрепителями, разными химикатами. Нашлись и с десяток готовых негативов на стекле, на них снимки незнакомых Симе людей.

Все это богатство, которое Сима собиралась выбросить, я перенес к себе на новую квартиру. Первая реакция мамы, зачем принес этот хлам, своего мусора мало? Папа со старшим братом в детстве, недолго увлекавшийся фотографией, посоветовал развести химикаты, и, если фотобумага полностью не испортилась, попробовать напечатать негативы, посмотреть, кто на снимках, может, там и брат мамы, который всё еще находился в ГУЛАГе.

Пользуясь его советами, я развел проявитель и закрепитель, заперся в ванной комнате, включил красный фонарь, достал фотобумагу, положил под негатив, включил свет, а затем опустил бумагу в тарелку с проявителем. Не прошло и минуты, как началось чудо. На бумаге начало появляться изображение людей. Папа через дверь крикнул мне, чтобы я под краном помыл снимок, только потом положил в тарелку с закрепителем.

Так мое знакомство с будущей профессией фотографа состоялось не как у всех – с фотоаппарата, нажатием кнопки затвора, а с печати чужих снимков. Фотобумага, произведенная в год моего рождения, через 14 лет оказалась вполне пригодной для печати приличного вида снимков. В следующий сеанс я отпечатал и остальные негативы, около полутора десятков. Снимки неплохого качества мы рассматривали всей семьей, показали Симе. Никого знакомых не узнали. Сам процесс фотопечати так понравился, что я стал клянчить у папы купить мне фотоаппарат. Мама и тетя Сима поддержали, и мне купили за 90 рублей первый советский послевоенный аппарат «Комсомолец». Он выпускался с 1946 года и был разработан на базе немецкого среднеформатного двух объективного фотоаппарата 1930-х годов Voigtländer Brilliant. Размер кадра 6 х 6 сантиметров и первые несколько лет я печатал фотографии только контактным способом, пока родители не разорились на фотоувеличитель.

Через полгода мой «Комсомолец», заменили на фотоаппарат «Любитель - 2». Зеркальный двух объективный аппарат, позволяющий наводить резкость будущему снимку, в отличие от «Комсомольца», где резкость достигалась умением определить точное расстояние до снимаемого объекта. В магазинах в конце 40 - х годов продавалась великолепная недорогая немецкая пленка «Agfa» и «Dekopan», фотобумага «Мимоза» в желтых пакетах, которые поставлялись в СССР по репарациям из Германии. Самостоятельно, без родительских советов, покупал и выписывал через «Книга - почтой» разные фотографические справочники и наставления, о которых узнавал из объявлений в газетах «Советская культура и литература», «Комсомольской правды» и других. Родители всю жизнь выписывали массу журналов и книг. На сочинения русской и советской классики, подписка не ограничивалась. В те годы газеты и книги были недорогими. Подавляющая масса книголюбов жила в коммуналках, и не имела возможностей собирать литературу. Пользовались библиотеками. Лишь с началом хрущевских реформ в строительстве, когда по всей стране начали возводить панельные пятиэтажки – хрущобы, люди въезжали в собственные квартиры, замаячили первые предвестники наступления книжного голода.

Продолжу о фотографии. Я приобрел аптекарские весы и теперь, не только пользовался готовыми пакетиками химикатов для обработки пленки и бумаги, но и сам составлял растворы для работы из отдельных химикатов, благо в магазинах все их можно было купить. Из книг заинтересовался гидротипным способом цветной печати. Он оказался очень трудоемким и занимал много времени. Гидротипия – печать с трех черно-белых негативов через соответствующие светофильтры и потом раскраска анилиновыми или другими красителями. Ко времени моего увлечения, уже можно было обходиться без трех негативов, выпускалась многоцветная негативная пленка, которую следовало печатать через корректирующие светофильтры на специальную бумагу «Фотоцвет». Перед этим приходилось долго подбирать набор светофильтров по цвету и процентам пропускания. Мои первые цветные фотографии 50 - х годов получались не яркими и не контрастными. Помучившись несколько недель, я забросил это увлечение, сосредоточившись на черно-белой фотографии. В 70 - х годах, когда уже имел профессиональную дорогую аппаратуру и автоматические корректоры цвета при печати, я попытался вновь заняться цветной фотографией. Нескольких месяцев хватило, навсегда отбить желание. Тем более, с 1971 года до начала Перестройки, я получил редкую возможность получать по подписке главный журнал, всех фотолюбителей стран социалистического лагеря, чешское «Фото ревю». В нем печатались черно - белые снимки.

Свои фотографии я стал рассылать по газетам и журналам, еще в девятом классе. Хвалили за композиции, свет, ругали за качество, и очень редко печатали. Лишь в институтские годы и позже, когда у меня появилась приличная оптика и фотоаппараты, печатать стали чаще. Мои фотографии участвовали в разных конкурсах: республиканских и городских, экспонировались на выставках, правда, наград, кроме поощрительных премий и грамот не получали. Деньги приносили неплохие. Моя техника, наконец, позволяла получать качественные снимки, о которых раньше лишь мечтал. Критерием качества у моих коллег считалась возможность с негатива 6 х 6 сантиметров, напечатать снимок группы, человек двадцать - двадцать пять, такого размера, чтобы лицо каждого в 20 - копеечную монету хорошо выглядело, оставалось резким и четким.

Фото принадлежности, которые я назвал богатством, и принес в 1949 году от тети Симы, принадлежали брату мамы и Симы, – Анатолию, арестованному в 1937 году в Москве. Сима часть его вещей перевезла к себе в Баку на хранение, веруя что НКВД разберется в невиновности брата, и его отпустят.

Отпустили его, реабилитировав, лишь в 1954 году. Фотоаппарат «Фотокор-1», как позже выяснилось, не продали, Анатолий до ареста успел отдать кому-то из друзей, и он сохранился. Сегодня семейная реликвия у его дочери Татьяны, моей двоюродной сестры, в Киеве. Я бывал у неё, а в последние годы мы регулярно общаемся по Скайпу и Viber.

И все - таки, фотография всегда оставалась моим хобби, а не профессией. В 1968 году пришлось полгода поработать штатным фотокорреспондентом в городской газете «Жигулевский рабочий». В каждый номер требовались три, а то и пять моих фотографий. Через несколько месяцев я использовал все возможные композиции и ракурсы снимков передовиков производства. А снимал я преимущественно только их. Водитель за баранкой или на ступеньке своей машины у приоткрытой двери, слесарь крутит какой-то вентиль, сварщик снимает или надевает маску, бетонщик с вибратором, врач со стетоскопом на шее или слушает больного, учитель с книгой в руках, и подобные сюжеты, которые были у меня уже в печенках. При таком ритме постоянной потребности новых снимков в газету, придумать что-то новое невозможно. В городе было несколько заводов, четыре-пять больших предприятий и всё. Практически, я скоро заснял всех передовиков. Каждодневная поденщина, однообразные сюжеты, настолько достали, что при первой возможности, я вернулся к литературной работе, хотя работу в газете называть литературной, большая натяжка. А фотографию забросил, так она мне осточертела.

Лишь через годы фотоаппарат снова оказался в моих руках. Путешествия с женой и детьми по Волге, по Азовскому и Черному морям, в Крыму и Сибири, поездки по странам Европы просились запечатлеть их в семейном альбоме.

Внедрение в практику цветного процесса «Кодак», в начале 90 - х, изобретение карманного фотоаппарата «мыльницы», повсеместно открытые лаборатории печати снимков, совершили переворот в практическом использовании фотоаппарата. Его взяли в руки все желающие. У меня интерес, к любимому искусству, угасал из года в год. Массовое развитие Интернета и цифровая фотография с «Фотошопом» отправили в небытие и «Кодак». «Профессиональными фотографами» стали не только владельцы «мыльниц», а и все, имеющие мобильные телефоны.

Воспитанница института благородных девиц

Репрессированные в 1937 году, дед, отец моего папы, Сергей Михайлович и старший брат Костя, сгинули безвестно в сталинских лагерях. Мама отца, Ванда Эдуардовна, благодаря знаниям основ медицины, полученным в Институте благородных девиц, выжила в казахстанских лагерях, и в 1950 году вернулась в Баку, узнала, кто состряпал донос на её семью.

Оказалось, их квартира приглянулась соседу, невысокого ранга сотруднику НКВД. Он и организовал «антисоветские настроения бывшим дворянам». Отправил в места не столь отдаленные, и захватил квартиру. История, похожая на миллионы судеб интеллигенции, да не только интеллигентов, а также рабочих и колхозников. В сталинские годы, если ты, во что бы то ни стало, желал продвинуться по службе, захватить чью-то собственность, достаточно было написать донос, что гражданин такой-то высказывает недовольство, ведет антисоветские разговоры. Брата мамы и Симы – Анатолия, инженера одного из московских заводов, отправили на Колыму, за фразу «Попробовали бы в Америке на неделю задержать зарплату рабочим».

Освободившись из заключения, Ванда Эдуардовна тоже поселилась у Симы.

Поиски справедливости для Ванды Эдуардовны закончились предписанием в 24 часа покинуть город. Вернувшимся из сталинских лагерей, врагам народа, законы того времени не позволяли жить в столицах. А где жить, если кроме сына, других родственников у бабушки не осталось?

Выросший в Азербайджане, на короткий срок папа сумел решить проблему с домоуправом и участковым. Бабушке разрешили задержаться в городе еще две недели. За это время нашел возможность перевезти мать временно в свою служебную комнату в Мингечаур, а позже решить, как быть дальше.

После демобилизации из армии, я уже писал, папа работал руководителем группы инженеров – проектировщиков в Бакинском филиале Всесоюзного Государственного проектно-изыскательского треста «Гидроэнергопроект», сокращенно – «Бакгидэпе», и курировал строительство Мингечаурской ГЭС на реке Куре. Неделями бывал в командировках в городе Мингечауре, рождающемся с гидростанцией. В ведомственном доме, больше похожем на барак, ему выдели небольшую комнатенку, куда он и поселил мать.

В эти же дни у меня возник конфликт с преподавателем азербайджанского. Чтобы не оставил на второй год, требовалось регулярно ему платить.

Азербайджанский язык, как преподавали в школе, давался мне с трудом. По остальным предметам всегда пятерки и лишь несколько четверок, а по - азербайджанскому обычно выводили спасательную тройку. Язык учили с третьего класса, но я, так и не выучил его, к своему стыду. Не с кем было общаться. В 30 - 50 гг. вплоть до отмены крепостного права, и введения всеобщей паспортизации, азербайджанцев в Баку насчитывалось менее трети, все бакинцы отлично владели русским литературным языком. Больше всего в городе жило русских, армян и евреев. Говорить на азербайджанском считалось не престижным. На нем продолжали общаться жители провинций, в районах и селах, хотя их тоже пытались переучить русскому, какой долгие годы оставалась сталинская политика по национальному вопросу. Местные власти её беспрекословно поддерживали. Подобное положение существовало и в среднеазиатских республиках Советского Союза.

Окружение сверстников во дворе, на улице, в транспорте, общественных местах, нигде не говорили по-азербайджански, иначе я с детства знал хотя бы разговорный язык.

С началом нового учебного года, преподаватель азербайджанского предупредил, что все родители, чьим детям с трудом дается язык, должны постоянно ему помогать материально. В ХХӀ веке это называется требованием взятки, по-азербайджански дашбаш. В Азербайджане во все времена такое положение было почти узаконено, как много позже и в России. Никакую справку не получишь, не отблагодарив клерка деньгами.

Вызвав в школу отца, в не очередной раз, учитель открытым текстом пожаловался, у него прохудились ботинки, а потому отцу необходимо раскошелиться на внеплановую взятку, в стоимость приличной обуви.

Отец понимал, педагог – вымогатель не остановится на требовании ботинок, а впереди еще три года учебы, экзамены.

Бабушке уже за семьдесят, подолгу жить одной, обслуживать себя, непросто. Вот и родилась идея поселить временно и меня с ней. На семейном совете проблема взяток учителю стала еще одним аргументом продолжать мне учебу в Мингечауре, присматривая за бабушкой. В будущей школе, узнал папа, отличный преподавательский состав. В большинстве, как и Ванда Эдуардовна, бывшие сидельцы по 58-й статье, не имевшие права жить в столице республики. Так я оказался в Мингечауре, где и доучился до окончания школы в 1953 году.

***

Только смерть Сталина позволила бабушке вернуться в Баку. Родители к этому времени получили квартиру.

Бабушка посещала изредка службы в православном храме, хотя по крещению была лютеранка. Написала брату в Нью - Йорк, и он несколько раз присылал посылки с очень любимым ею «настоящим» кофе. Папа с мамой протестовали против её контактов, боялись за свою судьбу и карьеру, и были правы. «Компетентные органы» каждую посылку внимательно исследовали и проверяли, половину присланного конфисковывали. Ванду Эдуардовну предупреждали, если не прекратит переписку, отправится вновь в места, откуда недавно вернулась. Бабушка, закаленная годами лагерей, опытом общения с «компетентными», принародно посылала их нецензурными словами на три и пять букв.

Воспитанница института благородных девиц, получившая дополнительное лагерное образование, так её доставали! И продолжала переписку с братом, не обращая внимания на запугивания, до самой своей смерти в 1959 году. Брат Ванды Эдуардовны (Петр или Николай – имя, если называли, не запомнил) в конце 20 - х годов с женой, эмигрировавший в Америку, был старше, и судьба его не известна. В 80-е годы я написал по его адресу на конверте 1925 года, с надеждой найти следы, но безрезультатно. Другой брат, Эрик Эдуардович, дослужился до полковника Российской Императорской Армии, о нем тоже ничего не известно.

В Таллине бабушка отыскала младшую сестру Марию Эдуардовну, написала. Мария испугалась общаться с бывшей репрессированной, запретила ей писать и, прекратила общение. Адреса её, я не нашел, иначе отыскал хотя бы родственников. Вот такими были четверо Розенбергов, фамилия которых заставляла вспомнить гитлеровского министра, родственниками которого они не были. Много поколений жили они в Прибалтике. Родители опасались за мою судьбу и ничего не рассказывали о прошлом своих семей, останавливали все мои расспросы. Чтобы понять их, следует вспомнить, в какое время мы жили!

Мингечаур

Субботним февральским вечером, мы с отцом, выехали из Баку на поезде, и ранним воскресным утром были в Евлахе, ближайшем к Мингечауру, районном центре на железно - дорожной магистрали Баку – Тбилиси. От рынка в город гидростроителей ходил автобус, и мы с отцом отправились на рынок. Автобусом считались крытые брезентом военные американские грузовики «Студеббекер». Один из них повез нас по деревенской улице к мосту через Куру, затем вырвавшись из населенного пункта на простор, помчался по дороге, обсаженной с двух сторон столетними ореховыми деревьями.

Через час Ванда Эдуардовна, обнимала нас на крыльце одноэтажного деревянного сооружения с тремя входами, по-бакински, тремя блоками, в каждом по несколько комнат. У бабушки была однокомнатная клетушка.

В первый же вечер к нам зашел сосед, папин приятель, маркшейдер Василий Петрович Финицков, из соседнего блока, и позвал нас с отцом на торжества, посвященные дню рождения дочери. Я, было, отнекивался, как идти к незнакомым, да и подарка нет. Как воспитанный городской мальчик, понимал, приходить без подарка к сверстнице нельзя. А что подарить? Бабушка «обрадовала», до ближайшего магазина далеко, к тому же, по случаю выходного дня он уже закрыт.

Окинул взглядом книжную полку, ничего, что подарить девчонке, не нашел. В моих вещах на глаза попался геологический компас, выменянный недавно за серию коллекционных марок Испании у дворового приятеля Леньки Дроздова. После недолгих колебаний остановился на нем. Компас и подарил.

Героиня вечера оказалась очаровательной Мальвиной, и я с первого взгляда влюбился. Звали ее Светлана. Всем своим обликом она соответствовала имени. Зря волновался, что девчонке не понравится подарок. Она искренне обрадовалась. Когда вручал подарок, взрослые шутили: теперь вы никогда не потеряетесь. Мама Светы Екатерина Александровна в шутку заметила: «В будущей жизни, всегда найдете друг друга».

Пока взрослые обсуждали свои дела, сестры Финицковы увлекли меня игрой в карты. В «Дурака», «Пьяницу», «Очко», я играл, а младшая сестра Светланы, Лена, предложила незнакомую мне полудетскую игру в Пиковую Даму. Я быстро понял суть игры, и уже через несколько минут шумными восклицаниями и смехом, мы мешали беседе взрослых.

Оказалось, я буду учиться в одной школе со Светой, и, хотя она моя ровесница, ходит в класс на год младше. Но самое удивительное ждало впереди. Школа оказалась смешанной, девочки и мальчики учились вместе.

***

В бабушкиной клетушке, рука не поднимается написать – комнате, мы едва разместились на ночь. Я спал на составленных стульях, позаимствованных у соседей, а папа на полу, ночей пять, а потом вернулся в Баку. Я еще несколько месяцев жил с бабушкой в первобытных условиях с удобствами во дворе, пока достраивали папе «финский домик», и мы переехали в нормальную квартиру.

Бабушкин дом, правильнее его назвать бараком, стоял на высоком левом берегу Куры, рядом с административным зданием представительства института «Бакгидэпа». Год выдался необычно снежным, и я с соседскими пацанами Аликом Матвеевым, Рустамом Чекашовым, сестрой Светланы, Леной, изредка и со Светланой, и её подругами, приходившими в гости, катались с горы на самодельных санках. Все свободное время до темноты проводили на горке. В Мингечауре, как и в Баку, в 50 - е годы зимы со снегом выпадали редко, а потому лыж и санок ни у кого не было. В городе – стройке, умельцам изготовить санки – самокат из металлического прута не проблема. Просто изогнуть арматурный прут в форме латинской «U», а затем согнуть еще градусов на сорок пять, и катайся с горок, а по ровной снежной целине, как на самокате, отталкиваясь одной ногой.

Снег долго не продержался, и наши игры переместились во двор, точнее на территорию, окружающую наш перенаселенный барак. Играли в разные игры, чаще в волейбол через натянутую сетку. Света редко участвовала, и я её видел, только когда ходила, с двумя ведрами на коромысле, за водой к колонке, деревянному сооружению с буквами «Ж» и «М» во дворе, или в магазин. Папа её на работе, мама побаливала, и ей приходилось делать всю работу по дому.

В сооружении гидростанции и строительстве города, наряду с советскими людьми, приехавшими в Азербайджан со всего СССР, принимали участие 6 тысяч военнопленных немцев из лагеря № 7444. В Мингечауре они находились с 1947 года и отдельные группы до начала 50 - х годов. Кроме как на ГЭС, они строили первые многоэтажные жилые дома, Дом культуры (Сегодня здание театра), разбивали скверы и парки. Немецкое качество выполненных работ, трудовая дисциплина, для горожан и сегодня остаются примером, даже породили своеобразный мем: «Конечно, это ведь немцы строили».

Ни в какое сравнение не шли условия содержание немцем с теми нечеловеческими условиями нахождением в немецком плену советских военнопленных. Немцы могли получать неограниченное количество посылок, раз в месяц писать письма на родину. По официальной статистике, в фашистском плену погибло 58 % захваченных русских, немцев в нашем плену погибло только 14,9 %.

Годы плена для немцев в Мингечауре, как и для всей нашей страны, были годами голода и нищеты. От холодов и недоедания, тяжелого труда, почти тысяча пленных здесь умерли.

В конце 40-х, начале 50-х годов военнопленных начали отравлять на родину. Их заменили узники ГУЛАГа, работавшие до пуска гидроэлектростанции в эксплуатацию. С развертыванием строительства города и новых промышленных объектов, требовалась дополнительная рабочая сила, в Мингечаур снова начали приглашать (вербовать) рабочих со всей страны.

Первое жилье для ИТР и вольнонаемных рабочих строилось из сборных домов, поступавших из Финляндии, и прозванными «финскими домиками». Такого же типа дома возводились из комплектов готовых деревянных деталей, полученных по репарациям из побежденной Германии. Называли их тоже «финскими», по аналогии с домами из Финляндии.

Отцу, подолгу бывавшему в командировках в Мингечауре, тоже выделили такой домик, куда мы с Вандой Эдуардовной и переехали. Симпатичный дом под крышей из красной черепицы, с двумя спальнями, кухней, остекленной верандой и несколькими кладовыми. Рядом с домом земельный участок около десяти соток, мы с папок развели огород, посадили фруктовые деревья. Семья Финицковых через полгода тоже оставила барак на берегу Куры и получила коттедж.

Пока жили в одном доме, Свету видел каждый день. Переехав, только в школе, и не часто, учились ведь в разных классах. На переменах изредка обменивались новостями, и я провожал её влюбленными глазами, завидовал мальчишкам, что учились с ней в одном классе и могли все уроки видеть, общаться. В нашей, тогда единственной в городе, школе, Света была признанной первой красавицей. Высокая, стройная, с волосами цвета спелой соломы, она была моей первой любовью. Света об этом не знала. Признаться, я так никогда и не решился. Мне казалось, я не в ее вкусе, а вздыхал по ней до окончания школы, даже когда влюбился в её одноклассницу Люду Панкратову – гимнастку, выступающую в концертах на клубной сцене в паре с моим приятелем – одноклассником Германом Гаймонсеном, соседом по новому дому в Баку. Его отец начальствовал над всем автотранспортом строительства.

Люда Панкратова, казалось, излечила меня от тайных вздыханий, а стоило встретить Свету, как сердце опять начинало учащенно биться.

Подружка Людмилы Тамара Шафиева, тоже занимающаяся в акробатическом цирковом кружке при клубе, недолюбливала меня, настраивала против встреч со мной. Я казался слишком интеллигентным, «воображалой», ей нравились мальчишки проще. В городе Люду, как и Тамару, называли артисткой и прочили карьеру в цирке. Я отвлекал её от занятий акробатикой.

Каждое свидание я дарил Люде огромные букеты красных роз, которые рвал в питомнике, граничившем с приусадебным участком нашего дома. Честнее, воровал. Колючая проволока отделяла наш огород и сад от питомника, где выращивали саженцы деревьев и цветы, которые «Зеленхоз» высаживал на площадях и улицах города. Розы предназначались городскому начальству на разные юбилеи и праздники. Ночью я перелезал через проволоку и рвал охапки роз, ставил в воду и на следующий вечер приносил к ее дому. Она жила недалеко от меня в финских домиках, ближе к главному шоссе из города. В каждой комнате, и у нас дома, всегда стояли розы.

В Петербурге, у нас во дворе, и рядом, вдоль Брестского бульвара, по которому я каждое утро, при любой погоде и непогоде, совершаю трех - четырехкилометровый спортивный кросс, высажены кусты садового шиповника, с мая до конца сентября они цветут и пахнут розами. Особенно, после дождя или, если растереть пальцами лепестки, что я и делаю во время спортивной ходьбы. Запахи роз возвращают в школьные годы, пору первых влюбленностей.

Артистке – гимнастке, вероятно, я казался пацаном не её круга. Был слишком стеснителен. Дальше пожатия рук мы долго не позволяли других вольностей. Через несколько месяцев, я, наверное, надоел, и она переключилась на моего близкого приятеля одноклассника – Юру Моисеева. Юрка на два года старше меня, вырос в тамбовской глубинке, привык к простоте в общении с девчонками. Смеялся над моей нерешительностью объясниться со Светланой, целомудренным ухаживанием за Людой с записками и розами. На третью встречу полез лапать гимнастку, пытался целовать. В ответ получил затрещину и полный отворот. Люда оказалась порядочной и скромной девчонкой. Я не ошибся в выборе, влюбившись в неё. Судьба её, к сожалению, мне не известна.

Светлану я продолжал любить, короткое увлечение артисткой, как пришло неожиданно, так же легко и спокойно закончилось. Позже я еще не раз влюблялся, а первая школьная любовь продолжала сниться, не забывалась, с годами всё больше идеализировалась. Продолжал надеяться, обязательно мы будем вместе. Найти друг друга поможет компас. До сих пор жалею, что в свое время не решился открыться Светлане в своих чувствах. Четырнадцатилетнему мальчишке, хотя и воспитанному в семье интеллигентов и на книгах, но твердо придерживающегося пацанской дворовой морали нелегко было признаться,

После службы в армии, приехав в Красноярск, я узнал, семья Финицковых с пуском Мингечаурской ГЭС, тоже перебралась в Сибирь. Василия Петровича, как и моего папу, влекла романтика, новые стройки. Света к этому времени успела окончить строительный институт, архитектор, вышла замуж и живет здесь же, в Красноярске.

Мне бы найти её и встретиться, а я опять не решился. Кто я, чего добился в жизни? В двух институтах учился и не доучился, простой работяга. Решил отложить встречу. Не отказаться совсем, а перенести. Достичь вначале достойного положения, закончить Университет.

Шли годы, я продолжал вспоминать школьные годы, Мингечаур, Светлану, её очаровательную улыбку, свою тогдашнюю нерешительность. Позже, когда я счастливо женился, стал журналистом, меня печатали в центральных газетах, окончил Университет, пришло время, в память счастливых дней юности, рассказать Светлане о юношеской влюбленности. Но, увы! Оказалось, не суждено. И компас не помог.

Жену я интуитивно выбрал внешне очень похожую на юную Свету Финицкову. Блондинка, высокого роста, лишь на полтора сантиметра ниже меня. Если Людмила надевала туфли на шпильках, делала начес, модную, во времена нашей юности, прическу La Бабетта, оказывалась выше меня ростом и очень смущалась, когда нас приглашали на какой-то прием или знаменательное мероприятие. Большую часть нашей совместной жизни я работал в газетах и на телевидении, был, как теперь говорят, публичным человеком, и нас звали часто на разные встречи.

Вспоминая, я опять перескочил через годы. Мингечаур остался в памяти замечательными учителями, которые дали всесторонний запас жизненных знаний, пробудили интерес к познанию неизвестного, желанию постоянно учиться. Назову несколько имен в их память, может наследники прочитают, будет им приятно встретить имена своих близких. Преподавательница литературы Людмила Федоровна Шарапатова и историчка Надежда Петровна Шаронова, только благодаря им я стал журналистом и писателем. Учительница математики и физики Надежда Петровна Ливинская, своими уроками подготовила к вступительным экзаменам в АзИИ, получить пятерки по письменному и устному, а потом легкому освоению в институтских курсах высшей математики. Преподавательница химии Анастасия Сергеевна Шишканова, дала такой запас знаний органической химии, что, когда судьба закинула после геологического сразу на третий курс химического факультета Горьковского Политехнического, они позволили в короткое время оказаться наравне со студентами, изучавшими химию с первого курса.

***

Каждую осень в сентябре – октябре школьников отправляли помогать колхозникам собирать хлопок. Кто не знает, поясню, хлопок – это куски ваты, знакомые всем нам. Растет хлопок на кустах, высотой в 60 -70 сантиметров, обязательно на поливной земле. К осени, когда коробочки с «ватой» начинаются раскрываться, полив прекращают и кусты засыхают, из полностью созревших и раскрывшихся коробочек руками собирают «вату». Использовались в мое время и хлопкоуборочные комбайны, но их всегда не хватало, они оставляли в поле до 30 - 40 процентов урожая, который потом вручную убирали школьники и горожане. Преобладала ручная сборка хлопка. Мне довелось два или три раза ездить школьной компанией с песнями и анекдотами в открытом грузовике в соседний Агдашский район собирать хлопок. Воспоминания самые радостные и приятные, хотя каждый ученик должен был собрать и принести на сдаточный пункт не менее двадцати килограммов. Редко кто выполнял норму, но общее количество, мы сдавали и даже перевыполняли план. Благодаря нашим классным «авторитетам» Герману Гаймонсену и Энверу Юсупову, умудряющимся утащить со сдаточной площадки один – два тюка хлопка, собранных кем-то раньше.

Герман в будущем стал министром коммунального хозяйства республики, а Энвер в Мингечауре вырос до директора мясоперерабатывающего комбината. Оба, к сожалению, рано покинули наш мир.

Вспоминая Мингечаур, времен строительства ГЭС, не могу забыть гравийные карьеры, где мое поколение купалось с конца апреля до конца сентября. Больше кубовые экскаваторы, в их числе, первые в стране, «шагающие» с ковшом 14 кубометром и стрелой в 65 метров, черпали здесь гравий и грузили в железнодорожные составы, круглые сутки, доставлявшие его на отсыпку плотины. На месте выемки гравия оставались многочисленные карьеры по обоим берегам Куры, превратившиеся в огромные озера с кристально чистой водой, сквозь которую виделось дно до пяти метров, как на Байкале.

И еще воспоминание, связанное с одной из моих будущих профессий. Начиная с седьмого – восьмого касса, я серьезно увлекся фотографией. Кроме меня в школе никто не имел фотоаппарат и не снимал, мои снимки были вне конкуренции. В восьмом классе фотография принесла мне и кое - какие блага, расширила круг знакомств. Не помню, как получилось, что однажды меня пригласили в одну мингечаурскую семью запечатлеть для потомков, празднование юбилейного дня рождения. Я снимал «Любителем», карточки печатал контактно, размером шесть на шесть сантиметров. Чтобы рассмотреть лица на снимке, требовалось немало усилий и желания. Но фотографии мои, в 1951 - м году, встречали восторженно. Заплатили какие-то деньги и вручили банку инжирного варенья. И еще, что важнее, главный член семьи, которую я снимал, работала контролером в клубе «Строитель».

Я больше года бесплатно смотрел все фильмы, и концерты. Побывал на спектаклях Бакинского театра оперетты, посмотрел модные тогда «Морской узел», «Вольный ветер», еще какую-то оперетту, уже не помню. У меня пробудился интерес к этому музыкальному жанру. В Баку, мама с папой водили меня только в драму и на классические балетные спектакли: «Семь красавиц», «Пламя Парижа», «Лебединое озеро» в оперном театре. К оперетте они относились свысока.

Студенчество

До сей поры ломаю голову, как мне удалось сдать все пять экзаменов в АзИИ – Азербайджанский индустриальный институт, на пятерки без подготовительных курсов, без всяких связей, и, тем более, взяток. Склоняюсь к мысли, существовала некая инструкция принять определенный процент абитуриентов с Аттестатом из провинции и русских по национальности. Иначе не объяснить.

Литературу я знал отлично, умел анализировать произведения, сравнивать и за сочинение получил пятерку. На устном вступительном экзамене спрашивали идеи произведений, образы героев, правила орфографии и пунктуации, т.е. теорию. Всё я знал отлично, благодаря учителям последних классов, выпускникам довоенных российских Университетов, и тоже получил пятерку.

Я остановился на этих двух экзаменах, потому что на них по сей день экзаменаторы не решаются ставить высший балл. Кроме литературы и русского, я еще сдавал экзамены устно и письменно по математике, и устно физику. Их результаты не вызывают сомнения у экзаменаторов. Пять предметов – двадцать пять балов максимально. Предполагался еще экзамен по иностранному языку, но в Аттестате у меня не было оценки по - английскому, а потому оценили ее по высшему баллу. Таким образом, набралось 30 баллов из тридцати. Максимум. Последний, десятый класс, преподавательница часто болела, пропускала занятия и убедила директора школы всем выпускникам 1953 года по иностранному языку в Аттестате поставить прочерк. В те годы во многих школах страны не хватало преподавателей иностранного, и прочерк по предмету в Аттестате зрелости использовался довольно широко. Сдавать экзамен по иностранному языку на вступительных экзаменах, в те годы, требовалось во всех ВУЗах, на все факультеты и специальности.

Пришлось бы сдавать экзамен, вряд ли я получил выше тройки. Без максимального количества баллов на наш геологический факультет приняли всего двоих, учитывая их спортивные достижения для будущей славы института. Когда позже поступал на отделение журналистики филологического факультета в Иркутске, номер с отсутствием оценки по-иностранному, не прошел, и меня заставили сдавать как всех. Я был готов и сдал английский на четверку.

В АзИИ я поступил на отделение инженерной геологии геологического факультета. Это были годы популярности физиков и лириков. Кроме всех других отличительных и притягательных примет, студентам – геологам, как и нефтепромысловикам, полагалась форменная одежда сине – черный китель с золотыми погонами – вензелями и шевронами на рукавах. Мне форма не досталась, как раз в этот, переломный для истории страны, год, ее отменили.

Я уже сдавал вступительные экзамены, как по дороге из дома, в троллейбусе, обратил внимание, на пустую рамку в галереи портретов членов Политбюро. Исчез портрет Л.П.Берия. У института, на входе встретил толпу, что-то бурно обсуждающую, вдруг заметил, со здания исчезла мраморная памятная доска, сообщавшая, в 1918 году здесь учился Лаврентий Павлович Берия. Понял, его сняли. Как, за что узнал много позднее.

После смерти И.В. Сталина, оставшихся партийных вождей объединила боязнь за свою власть и ответственность за репрессии, к которым все причастны. Были вынуждены провозгласить принцип «коллективного» руководства. А Берия его нарушил. Не посоветовавшись с остальными членами Политбюро, предпринял ряд демократических инициатив, предвосхитивших горбачевскую Перестройку, выступил против культа личности, против вмешательства партии в экономику, за широкую амнистию, против навязывания социализма и колхозного строя Восточной Европе, а самое важное – пытался единолично руководить Политбюро. По сути, сменить Сталина.

В результате заговора Хрущева и Маленкова, 26 июня 1953года, Берия арестовали, а в декабре расстреляли как врага народа.

***

Работа мамы в совнаркоме и министерстве, постоянные психоэмоциональные нагрузки, вызывали у неё повышение давления. Постоянная головная боль привела к развитию гипертонии. Медикаменты, которыми пользуются сегодня гипертоники, в те годы еще не изобрели, единственным вариантом, способным, если не вылечить, то хотя бы уменьшить боли, оставалось сменить климат, что реально было не выполнимо. Закон запрещал увольнения по собственному желанию.

Сегодняшнему поколению трудно поверить, тем более понять, в начале 50 - х годов в стране существовало крепостное право. Сельские жители не имели паспортов и навечно были привязаны к земле, родному селу или деревне. Вырваться в город, получить паспорт, имелась одна возможность – парням, после службы в армии, завербоваться на большую стройку или на завод. Девчонкам – выйти замуж за городского. Городское население, и, прежде всего, рабочий класс, еще и сегодня пополняется за счет переселенцев из сельской местности. А в те годы крепостное право держало на привязи и горожан. Не с каждого предприятия или организации можно было уволиться по желанию. Люди оставались привязаны к своей работе. Таков существовал в те годы закон: трудись на своем месте, где оказался, или тюрьма. Там работать на благо Родины заставят. Тюремный срок грозил и за неоднократные опоздания на работу.

Вспомним, после революции и гражданской войны вплоть до 1953 – 1955 годов в СССР тотально использовался принудительный экстенсивный труд. Все новые промышленные объекты возводились не техническими знаниями и умением людей, а их количеством. Миллионы рабочих трудились в особых зонах под охраной войсковых частей НКВД, а позже МВД, не получая платы за свой труд. Широкой общественности известны Магнитогорск, Челябинский тракторный, Кузнецкий и Норильский комбинаты, Днепрогэс, десятки других энергетических гигантов СССР, построенных невольным трудом, до начала строительства Красноярской ГЭС, первой гигантской стройки, где не использовался труд заключенных. А сколько еще промышленных и научных объектов, скрывавшихся за номерами почтовых ящиков, городков, не отмеченных на картах, где использовался подневольный труд арестованных, не известны широкой общественности!

Миллионы беспаспортных крестьян также принудительно работали в коллективных хозяйствах – колхозах, с мизерной оплатой труда. Тысячи отечественных ученых, насильственно собранные в так называемых шарашках, разрабатывали ядерное оружие и ракетное вооружение.

Переезды родителей и учёба в Горьком

Жаркий бакинский климат с тремя - четырьмя месяцами температуры выше 30 градусов и сильными ветрами, медленно убивали мою маму. Спасти её мог только переезд в центральную Россию, где климат более подходит гипертонику. С 1949 года папа пытался убедить директора Бакгидэпа Л. Босовского отпустить его, чтобы увезти жену. Писал в Москву, в Министерство, и получал отказы.

Лишь в 1955 году, изгнанный из Председателей Совета Министров, и назначенный министром электростанций СССР, Г.М.Маленков принял спасительное решение. Не отпустил на волю, а приказал откомандировать отца на работу в Мосгидэп. Там его направили в группу рабочего проектирования на строительство Горьковской ГЭС.

Родители переехали в Горький, получили квартиру в Заволжье, рядом со строительной площадкой Горьковской гидроэлектростанции. Через три года Мосгидэп откомандировал отца в Литву руководителем проектировщиков на строительстве Каунасской ГЭС. Кроме гидростанции на Немане, он участвовал в проектах Плявинской ГЭС, на реке Даугава, в Латвии. Работая в Мосгидэпе, выезжал в командировки в Вышгород, решать какие - то проблемы с проектами отдельных участков плотины будущей Киевской ГЭС.

***

С учебой у меня всю жизнь происходили какие-то метаморфозы, хотя почти везде учился хорошо, выше среднего. На геолога проучился в Баку два года без «хвостов», с приличными отметками и знаниями. А курс геодезии, с очень серьезной практикой, освоил настолько, что позже работал геодезистом на Красноярской ГЭС. Но опять вмешалась судьба.

В Баку я оставался с бабушкой Вандой Эдуардовной. Изредка приходила проконтролировать меня тетя Сима. Она, наконец-то, в последний раз вышла замуж за инженера Виктора Ивановича Захарова, потомственного бакинца, стала степенной, и, как мне казалось, теперь не была такая взбалмошная, чтобы не сказать – психованная, как раньше. Но я ошибся. От соседок узнала, что в своем новом дворе я дружу с «уголовниками», вместе с ними хулиганю, имею два привода в милицию, что поссорился с «бандитами» из Крепости (Самого старого и бандитского района города), боюсь появляться на Бульваре. Послала телеграмму родителям, если не заберут из Баку, меня ждет тюрьма или бандитский нож.

Мама очень серьезно восприняла сообщение Симы, что связался с хулиганьем, хотя отлично знала панический характер сестры. Мои убеждения по телефону, что это не так, ни попытки папы заступится за меня, не помогли повлиять на маму, с её постоянными приступами головной боли. В итоге, третий курс я догонял в Горьковском политехническом институте.

Приняли на тот же третий курс. На химико-технологический факультет, где пройденные предметы и часы лекций в Баку и Горьком, более – менее подходили. Пришлось, правда, еще досдать ряд предметов, с которыми я рассчитался лишь к концу следующего учебного года.

Первое участие в выборах власти

Родители жили под Горьким, в проселке Заволжье. Почти каждую субботу, после занятий я уезжал к ним, в воскресенье вечером возвращался. Снимал комнату у пожилой женщины недалеко от института.

Накануне дня выборов, я как обычно уехал в Заволжье и не был свидетелем событий, свалившихся, по моей вине, на голову доброй сердобольной хозяйке.

В день выборов, это было воскресенье, в десять утра в квартиру позвонила первая группа агитаторов и напомнила, пора идти на избирательный участок. В два часа дня две очаровательные девушки пришли напомнить, что я один из жильцов всего многоквартирного подъезда еще не проголосовал. Следующие визиты агитаторов состоялись в семь и в половину одиннадцатого ночи. Моя хозяйка объяснила им, я еще не вернулся. В воскресенье поздно вечером, уехать из Заволжья проблема, и я вернусь после полуночи, когда избирательный участок уже закроют. Старший агитатор отругал мою хозяйку, за разрешение уехать «в такой важный и ответственный день». Татьяна Александровна, хозяйка квартиры, решила, её волнения закончились, и отправилась спать. Ошиблась, злоключения дня для неё, продолжились.

В половину двенадцатого её разбудил звонок и настойчивый стук в дверь. На пороге стояли уже трое агитаторов и участковый милиционер. Бедная хозяйка перепугалась, первая мысль: пришли арестовывать. В третий раз объяснила ситуацию, и незваные гости ушли.

Не успев уснуть, после суматошного дня, минут через двадцать она услышала звуки открывающегося дверного замка и встала встретить меня. Не дав раздеться, спросила, со мной ли паспорт и отправила бегом на избирательный участок, в надежде, успеть до его закрытия. Я успел. Встретили без аплодисментов, но и не ругали особо, председатель избирательной комиссии, поднявшись из-за стола, за которым члены комиссии чаевничали, только сказала:

— Ну слава богу! Последний! Вот вам бюллетень, опустите в урну!

Позже вспомнил, не пригласила в кабину подумать, прочесть фамилии за кого голосую.

Мой визит поднял настроение у членов комиссии. Объяснения мои слушать не пожелали, а пригласили выпить с дороги чаю, с шоколадными конфетами из коробки. где осталось три конфеты. Я поблагодарил и отказался, сославшись, спешу домой. Одна из членов комиссии объяснила:

— Это ваши конфеты. Мы должны были вручить их вам вместе с книгой, она протянула томик М.Шолохова, в честь первого в жизни голосования, а вы смазали все торжества. Мы и решили, уничтожить их.

Так закончилось моё первое участие в выборах. За кого проголосовал, в какой орган власти, от волнения не посмотрел в бюллетень. Сегодня, спустя более полувека, решил узнать. Википедия подсказала, выборы проходили в Верховный Совет СССР. В БСЭ, 3 - е изд, о событиях тех лет слишком много белых пятен, кого я выбирал, имена не названы. Собственно, не имеет значения, будущий депутат был выдвинут партией н вне сомнений человек достойный. Конкурентов у него не имелось. Узнал лишь, что на первой сессии Верховного Совета СССР Пятого созыва 31 марта 1958 года избран Президиум Верховного Совета СССР, его Председателем – К. Е. Ворошилов, образован новый состав Совета Министров Союза ССР. Председателем назначен Первый Секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев.

Последующие выборы в Верховные, областные, городские и районные органы власти, запомнились бодрой музыкой на избирательным участках, с шести утра до и до полуночи, мешавшей спать жителям окрестных домов. День выборов всегда был праздником для населения. Мало кто задумывался, что праздники эти являлись не выборами, а референдумом за назначенных кандидатов. На избирательном участке всегда были великолепные буфеты, где можно было дешево и вкусно перекусить, а в организованных, по случаю выборов, киосках и ларьках найти что-то дефицитное из промтоваров для дома и семьи.

В будущем мое участие выборах больше не было пассивным, как первое. Десятки раз назначался агитатором, дежурным на избирательном участке, членом избирательной комиссии, а однажды даже Председателем избирательной комиссии.

Целина

С началом освоения целины в 1954 году, каждое лето на уборку зерновых в помощь целинникам направлялись тысячи студентов ВУЗов, командировались рабочие промышленных предприятий.

В 1957 году студентов нашего химико-технологического факультета добровольно -принудительно отправили на уборку урожая в Кокчетавскую область. За отказ следовали кары, вплоть до отчисления из Института. Поэтому многие студенты, больше городские девчонки, запаслись разными справками, освобождающими их от поездки. Когда мы загорелые, возмужавшие, да еще с деньгами, вернулись очень довольные, они слушали наши впечатления от поездки, работы на уборке целинной пшеницы и строительстве жилых домов и завидовали.

Я с радостью готовился ехать в Казахстан. Любопытно познакомиться с незнакомым уголком страны, другими людьми, да и лишние деньги к стипендии не помешают.

Из Горького в Кокчетав ехали в длинных товарных вагонах, знакомых по фильмам о гражданской войне, а позже – перевозке людей с оккупированных немцами областей, на работу в Германию. Пол вагона на полметра покрывал слой соломы. На ней сидели и спали. Мебели никакой, не считая маленького, наспех сколоченного из досок импровизированного столика и колченогой табуретки у старшего нашей группы, с документами и аптечкой. У дверей отгородили и занавесили туалет с ведром. В вагоне, ехали девчонки и парни, примерно человек сорок с одного факультета, но из разных групп. До Кокчетава добирались двое или трое суток, не помню. Всем нам было около двадцати и скотские условия в дороге не отравляли настроения. Общие песни под гитару, легкий флирт с новыми знакомыми, какие-то общие игры, рассказы о последних каникулах, не оставляли время скучать. Студенческий эшелон делал частые остановки. Прямо в поле или на станциях, где нас ждали накрытые столы с комплексными обедами.

Не только мне запомнилась остановка перед Свердловском, у пересечения границы частей света. Едва поезд остановился, все кинулись к памятному каменному сооружению, с надписью и стрелками, направленными в Азию и Европу. Каждый мечтал дотронуться до монумента и оказаться одновременно в двух частях света. Одна нога в Европе, вторая в Азии и сфотографироваться на память.

Недавно, перебирая студенческие фотографии 1957 года, вспомнил те безмятежные юные годы, заглянул в Энциклопедию. Узнал, что первый на Урале столб «Европа-Азия» был установлен в 1837 году в ожидании проезда наследника престола, будущего императора Александра II. Позже столб сменили десяток разных стел и обелисков. В ХХI веке здесь величественная и абстрактная стела, напоминающая экспонаты из зала авангардистов музея Жоржа Помпиду в Париже. Мне больше по душе скромный монумент 50 - годов. Территория, прилегающая к памятному знаку облагорожена, открыты кафе и сувенирные киоски. У молодоженов Екатеринбурга традиция совершить свадебное паломничество сюда.

В совхозе нас поселили в палатки – шалаши, выдали соломенные матрацы и подушки, одеяла. Работа была разная, с утра совхозный нарядчик с нашим старшим определял кому что делать. Парни в основном помогали комбайнерам прицепных зерноуборочных комбайнов «Сталинец - 6», плотничали, и все готовили саманные блоки для строительства домов. Мне довелось побывать на всех работах.

На «Сталинце» стоял у штурвала и был копнителем – утрамбовывал в бункере поступающую солому, уже очищенную от зерна. Делал строительные блоки из глины и соломы. Вспомните итальянскую кино - комедию «Укрощение строптивого» с Андреано Челентано. Он пел, и, пританцовывая, в большом корыте голыми ногами, давил виноград на вино. Примерно так готовится и «тесто» саманного блока. В корыте раствор глины, добавляется солома, которую следует измельчить.

Работа не сильно изматывала, уставали, конечно, но вечерами многих еще влекла танцевальная площадка на центральной усадьбе совхоза. Четыре километра туда и столько же обратно темной южной ночью. А на завтра снова работа.

Однажды на танцах, все мы стали свидетелями непонятного атмосферного явления. Темное небо вдруг начало светлеть, на востоке розоветь и стало красным, наступил день. Прошло несколько минут и вернулась темная августовская ночь. Танцы продолжились. Что за явление, объяснить никто не мог. Вернувшись домой, послали вопрос в «Комсомольскую правду», ответа не дождались, ничего не могли сказать и в Горьковском планетарии.

2 октября на факультете начались занятия, а 4 октября ТАСС сообщил, Советский Союз вывел на орбиту Земли первый в мире искусственный спутник земли. В 1957 году никому не пришло в голову как-то связать эти два события.

Обратно, из Кокчетава в Горький нас везли в обычных плацкартных вагонах.

***

Учеба не приносила удовлетворения, химию я не любил, и во втором институте учился еле-еле, профильные предметы, как физическая и аналитическая химия, сдавал со второго, а то и третьего захода. Тем не менее, третий курс кое-как закончил и с хвостом по одному предмету перешел на четвертый. Там учеба пошла еще хуже и мне предложили перейти на вечернее или заочное отделение, или полное отчисление из института.

***

Родители с детства привили мне любовь театру, и оформляя документы на заочное отделение, я поступил на работу в Горьковский театр драмы. Здесь   получил трудовую книжку и первая запись в ней – рабочий сцены Горьковского Академического (позже) театра драмы.

Главный режиссер, ученик А.Я.Таирова, Меер Абрамович Герш продолжал традиции учителя – обожал революционный пафос, любил ставить массовые сцены с участием всей труппы. Другие режиссеры, следуя рекомендациям мэтра, тоже постоянно привлекали техперсонал театра к участию в массовых сценах. За каждый выход на сцену, к зарплате прибавляли десятку, и мы, молодежь, охотно участвовали в постановках. За время работы в театре, я участвовал в пяти пьесах. В «Оптимистической трагедии» Вишневского «сыграл» даже две роли – революционного матроса в толпе, не желавшей принимать комиссара в юбке, и австрийского солдата с винтовкой на перевес, выбегающего на сцену. В Гончаровском «Обрыве» переодели в лакея и без единой репетиции, дали в руки поднос с чаем, заставили десять минут стоять, не шелохнувшись. Был занят еще в Горьковских «Варварах» и «Дачниках».

Из знаменитостей тогда в театре играли Лилия Степановна Дроздова и Людмила Ивановна Хитяева. Последняя пользовалась особой популярностью у зрителей после фильма «Екатерина Воронина», где сыграла главную роль, «на неё ходили». Съемки фильма проходили в Горьком, и горожане узнавали знакомые улицы, дом главного героя, порт на стрелке Оки и Волги. В спектаклях я застал Людмилу Ивановну всего несколько раз, в это время она снималась в «Тихом Доне» и в театре играла редко.

Несмотря на любовь к театру, искусству и литературе, о гуманитарном будущем не мечтал. Профессию актера или режиссера никогда не примерял на себя. Во времена «физиков и лириков», ближе были первые. Видел себя геологом, ученым - атомщиком, конструктором вечного двигателя, летчиком.

Поработать в театре довелось недолго, забрили в армию. В ректорате еще не успели оформить приказ, как военкомовские работники оказались тут как тут. Раз отчислили с очного отделения, будьте любезны отслужить в армии.

Армейская служба

Пришла очередная повестка из военкомата. На этот раз отвертеться не удалось. На долгие три года и еще полтора месяца надел я кирзовые сапоги с портянками, серую шинель, ушанку с красной звездой, и отправился служить в Советской армии.

Служба в армии пришлась на годы хрущёвских военных реформ и всевозможных реорганизаций, сокращения армии. Меня переводили из части в часть, от Поволжья и Подмосковья до Прибалтийских республик. Смена географических мест расширяла кругозор, прибавляла новые знания, тем не менее, долгое время армейские годы считал вычеркнутыми из жизни. Позже понял, что не совсем. Я познакомился с огромным числом простых парней, со всех концов необъятной страны. Узнал реальную жизнь в деревне и городе, характеры и рабскую покорность обстоятельствам и «царю», людей, выросших при советской власти.

Десятилетия спустя, уже в другом веке, последнее, к сожалению, не изменилось, и объясняет, почему большинство населения инертно, готово безропотно переносить все невзгоды и лишения, несуразности жизни. Народ привык жить, не задумываясь. Все решения принимают за него, не спрашивая мнения или совета.

Служба в армии помогла определиться с будущей профессией, воспитала характер и приучила к конформизму, не удивляться всяким мерзостям жизни. В каких-то ситуациях перевоплощаться в бравого солдата Швейка, соглашаясь с очередной глупостью. «Так точно, господин, лейтенант». Следовать в жизни его вере «Никогда так не было, чтоб никак не было. Всегда так было, чтобы как-нибудь да было».

Служить мне довелось сравнительно легко, повезло, оказался в авиации. А где авиация, свидетельствует поговорка, рожденная еще в войну, порядка нет. Служил я не с ровесниками, а с молодежью, на три года младше меня. К тому же, образовательный уровень солдат редко превышал семь классов, девяносто девять и девять процентов призывались из деревень. Кругозор их узнал в первые недели курса молодого бойца. Послали как-то нескольких «молодых», и меня в их числе, помочь на кухне. Старослужащие солдаты решили известной шуткой посмеяться над молодыми и поручили продувать макароны от пыли. В то время еще выпускали настоящие длинные макароны, а не пришедшие позже на смену им разные колечки, спиральки и перья. Жители деревень макарон не видели, и бедные ребята, под хохот старослужащих, принялись продувать каждую макаронину.

Деревенские не знали своих прав, воинские уставы не разрешают унижать человеческое достоинство солдата. Потому и встречал сержантов, издевавшихся над молодыми солдатами, только-что призванными в армию. За какую-нибудь провинность, в наказание, заставляли новичка измерить длину казармы с помощью швейной иглы. Обязательное восьмилетнее образование ввели лишь в 1958 году. Тогда же отменили плату за обучение в старших классах

С десятилеткой встречались единицы, а с незаконченным высшим образованием, как у меня, сменив, десяток воинских частей, встретил одного. Смена мест моей службы, объяснялась проводимыми в те годы, реформами Н.С.Хрущева, реорганизовать и сократить армию.

Командиры старались избавиться от грамотного солдата, знающего воинские Уставы, советские законы и требовавшего их соблюдать, «качающего права». Среди старшинского и младшего офицерского состава еще служили не слишком образованные участники войны и призывники первых послевоенных лет. Для них я бельмо на глазу, и при случае были рады отправить меня в другую роту, полк, еще лучше – в другую воинскую часть. Возможности такие, в годы реформирования армии, представлялись часто. В итоге мне довелось начать службу в Саратовском военном автомобильном училище, и продолжать в Сызрани, в Подмосковье, на Валдае, в ракетно – космическом поясе защиты Москвы в Выползово¸ а закончить воинскую службу в гарнизонах всех трех прибалтийских республик. Все эти годы в армии продолжалась реорганизация, преимущественно сокращения, невзирая на Карибский кризис 1961 года, когда мир оказался на пороге ядерной войны.

В 1955-1958 годах, еще при министре обороны Г.К. Жукове, Хрущев инициировал первое сокращение Советских Вооруженных сил более чем на 2 миллиона солдат и офицеров. Позже, в январе 1960 года Верховный Совет СССР принял Закон «О новом значительном сокращении Вооруженных сил СССР». Из армии и флота были уволены до 1 миллиона 300 тысяч солдат и офицеров. Почти треть от общей численности всех военнослужащих в СССР к тому времени. 

Настоящая армейская служба началась для меня в роте связи Сызранского летного училища. Здесь, в те дни тоже шло расформирование. Военных летчиков, техников и специалистов наземных профессий, начинавших службу в годы войны, отправляли в запас, на пенсию. Недоучившимся курсантам присваивали звание лейтенанта запаса и выпроваживали на гражданку. Для многих молодых людей, мечтавших о профессии военного летчика, это было трагедией, переломом судьбы. Как и для десятков тысяч офицеров всех родов войск. В эти же годы сняли ореол славы со знаменитого полководца ВОВ Г. К. Жукова, и бесславно отправили на пенсию.

Первые месяцы, пока проходили курс молодого бойца, было довольно сложно. Подниматься с постели, убрать её за 45 секунд и встать в строй, много других регламентированных действий и команд. Привыкал трудно. После принятия Воинской Присяги определили меня во взвод связи. Учили материальной части УКВ радиостанций, установленных на шасси автомобиля ЗИЛ -131. Для меня, еще в школе научившего читать радиосхемы, собиравшего несложные детекторные и первые ламповые радиоприемники – передатчики, учеба напоминала пятиклассника, направленного на учебу в первый класс.

Мои знания радиотехники приметил старшина – сверхсрочник, и взял к себе в помощники разбирать электронику с только - что списанного военного бомбардировщика «ТУ-4», совершившего свою последнюю посадку на аэродром Сызранского летного училища. На мой взгляд, бомбардировщик, поступивший в авиационные полки уже в послевоенные годы, мог еще служить и служить Родине, но попал в кампанию реформ и разоружения. Среди курсантов и инструкторов ходила история, этот тяжелый самолет впервые в мире, в 1949 году, с полным грузом для полярников, совершил посадку, на Северном полюсе. Позже, участвовал в испытаниях советского атомного оружия, а 4 декабря 1951 года с него сбросили первую атомную бомбу на Семипалатинском полигоне. Истории эти я услышал месяца через два, ежедневной работы в самолете. Мой наставник старшина Владимир Михайлович успокоил, даже если история самолета правдива, остатки радиации в самолете, на нашем здоровье не скажутся. Об этом я и не думал.

Уже в ХХӀ веке, узнал любопытную подробность о «нашем» самолете. Он, оказалось, по личному приказу И. В. Сталина, полностью скопирован с американского стратегического бомбардировщика «Б – 29». Как и некоторое другое вооружение США, «позаимствованное» у заокеанских конструкторов. Скопировали настолько точно, что на панели управления оставили отверстие под банку с «Кока-колой», о которой наши летчики не имели представления. Строили «ТУ – 4» как носителя ядерной бомбы.

В 1959 году, с опытным авиатехником, знающим толк в электронном оборудовании, мы раскурочивали машину, по своей электрической и радиотехнической начинке, опережающую мирную советскую технику на десятилетия. Что за электроника там стояла! В гражданской промышленности о существовании таких гироскопах, потенциометрах и конденсаторах, микроскопических реле и электромоторчиках, измерительных приборов, прочих деталях и устройствах не имели понятия. Не знали, что они давно изобретены, существуют. Напомню, время было, когда страна уделяла внимание только военной технике и разработке военных технологий.

Передать что-то из наработанного, в мирный сектор экономики, «там, на верху» не приходило в головы или не доходили руки, а может быть, не считали нужным. Властвовала идеология: мы во вражеском окружении, не сегодня – завтра американские империалисты нападут на Советский Союз. Это позволило в 1949 году создать отечественную ядерную бомбу, а в 1953 году – водородную.

Еще многие годы, пока существовал СССР, приоритет научных разработок отдавался военно-промышленному комплексу. С развалом страны в 1991 году, разрушилась не только мирная экономика, почти полностью остановилась и военная. Только с приходом к власти В.В.Путина, военная промышленность, военно-промышленный комплекс экономики начали медленно возрождаться. Однако, догнать двадцатилетнее отставание от мирового научно-технического прогресса, нелегко.

Заинтересовавшихся историей самолета «ТУ-4» более глубоко, отсылаю в Википедию, где описаны подробности его создания, даются адреса серьезной литературы.

***

В первые месяцы армейской службы, в моей жизни произошло знаменательное событие, значение его оценил много позже. Знакомство с русским евреем Михаилом Левитиным, призванным из Рославля, небольшого городка между Смоленском и Белоруссией. Я назвал его русским евреем, а, он был чистокровный русский (евреи в мирное время не служили в солдатах). Обстоятельства сложились, что с пеленок рос в еврейской семье, и был воспитан в лучших еврейских традициях, научен таланту предпринимательства, выживанию в сложных жизненных ситуациях. После десятого класса Мише не позволили мечтать о поступлении в институт, а когда не подчинился воле воспитавшего родителя, идти в магазин учеником мясника, выпроводили из дома. Поиски работы привели в редакцию районной газеты, где работали такие, как и он, бывшие десятиклассники. Михаил быстро освоил искусство писать заметки о передовых труженицах колхозных ферм и заводских станочников, их социалистических обязательствах, которые они выполняли и перевыполняли.

На фоне необразованных деревенских парней, с которыми судьба свела служить, он выделялся, и мы подружились. С первых дней службы в армии, Михаил писал в окружную военную газету про успехи в боевой и политической подготовке своих товарищей по взводу и роте. Сюжеты и темы для военной газеты находились легче, чем в районной, где читатели знали всех героев публикаций. В армейской газете не указывалось место дислокации части, где происходило событие, а лишь «В подразделении капитана Солнцева» или «В части, где командир А. Петров», часто не называя звания командира. Перед автором, которого именовали военкором или внештатным корреспондентом, в меру таланта открывались широкие возможности сочинить любую историю, которую не проверишь. Например, «на учебных стрельбах по движущимся мишеням, отделение сержанта Волкова вышло на первое место, опередив победителей предмайского соревнования, отделение старшего сержанта Сергеева». О каких отделениях, командирах, сообщала газета, узнавали лишь сами герои заметки, встретив знакомые фамилии. Свежий номер ежедневной газеты Приволжского военного округа «За Родину» лежал на видном месте в каждой ленинской комнате роты или взвода.

За подобную заметку в 10 - 15 строк присылали гонорар 3 - 4 рубля. В месяц Михаил зарабатывал до 25 рублей. Учитывая, что солдатам платили на личные нужды всего три рубля, а бутылка пива в городской бане, куда солдат водили по пятницам, стоила от 30 до 50 копеек, в зависимости от сорта и качества, гонорар неплохая прибавка к солдатскому жалованию. В те годы в армию денег из дома не посылали. Не принято было, да и родители солдат жили очень бедно. От тех, кто зажиточнее, изредка приходили посылки с домашним салом и колбасой, солениями и сигаретами. Всем этим богатством получатель обязан быть делиться, в первую очередь со старослужащими. Хорошо, если адресату доставалась хотя бы десятая часть посылки. Приходили посылки обычно к праздникам, чаще церковным, хотя официально, в атеистической стране, кроме революционных, других праздников не существовало.

Михаил заразил меня азартом сообщать в газету о каждом важном событии в армейской жизни, заодно получать небольшие деньги за каждую заметку. Конкуренции Миша не побоялся. Через несколько месяцев по сумме гонораров, я догнал приятеля. Мне сочинительство давалось легко, а о профессии журналиста или писателя, я не мечтал. В эпоху «физиков и лириков», по душе были больше первые. Только спортивный азарт в скучной однообразной армейской службе, толкал продолжать безбожно сочинять небылицы, следуя примеру шутника Марка Твена.

Возможно, в редакциях окружной «За Родину» и в центральной – «Красной звезде», об этом догадывались, но им требовалось выполнять закон о 60 и 40 процентах, заполнять газетные площади «творчеством» внештатных корреспондентов, и печатали всё, что присылали из воинских частей.

Отвлекусь ненадолго от армейских будней и просвещу современных журналистов, не знающих о законе 40 и 60 процентах, завещанных В.И.Лениным, для всех видов СМИ, начиная с 1918 года плоть до перестроечного 1989-го, когда закон не отменили, а как многое в стране, «спустили на тормозах» – не стали исполнять.

Семьдесят лет эти проценты оставались головной болью для редакторов газет всех уровней, на радио, а потом и на телевидении. Шестьдесят процентов авторов публикаций обязаны быть нештатными сотрудниками. Крестьянами, рабочими или солдатами, не профессиональной интеллигенцией, которую вождь мирового пролетариата сравнивал с говном. Лишь сорок процентов газетной площади или эфирного времени полагалось заполнять штатным профессионалам. И гонорар делился в такой же пропорции. Можете представить газету, где полосы на шестьдесят процентов заполнены письмами, заметками и статьями рабочих и сельских корреспондентов, как требовал Владимир Ильич? Или представить, как непрофессионал подготовит радио или телепередачу? Семьдесят лет находили выход, не решаясь посягнуть на ленинский завет. Как во всех сферах советской жизни, выручали разные хитрости. На радио и телевидении передачи готовили знакомые, не состоящие в штате, профессионалы. В газете проблема решалась еще проще. Штатный, идеологически подкованный, сотрудник писал от первой до последней строчки за колхозную доярку, передовика производства, ставил в конце их фамилию, а бухгалтерия отсылала им гонорар. В своей практике на телевидении, чтобы выполнить злополучный процент, одну из своих программ, с повышенным гонораром, я вынужден был раз в месяц оформлять на кого-то из друзей, не работающих на телевидении. Им тоже выгодно, бухгалтерия приплюсовывала полученную сумму, к месячному заработку, а значить, к отпускным и больничным. Получив гонорар, «внештатник» вычитал из него небольшую сумму, на которую увеличивался подоходный налог, а остальные деньги отдавал мне. На таком принципе работали все редакционные коллективы на ТВ и в газетах. Начальство, конечно, знало, но делало вид, что не замечает. По -другому в творческой организации не добьешься выполнения ленинского закона о профессионалах и нештатных сотрудниках.

Вернусь к своим армейским газетным материалам. Следование примеру Марка Твена и его редакторскому опыту, к концу моей службы, едва не довело до грандиозного скандала, и неизвестно каким изменениям в моей судьбе. Случилось это на последнем году, в конечном моем месте службы, когда я был уже авторитетным военкором газеты Прибалтийского военного округа, с тем же названием «За Родину!», как и в Поволжье, награждаемым к каждому празднику Почетной Грамотой газеты.

Наша рота спецсвязи дивизии стратегических ракетных войск располагалась на территории двух союзных республик. Казарма, плац и туалет на два десятка посадочных мест, находились в Эстонии. Ручеек, около сорока сантиметров в ширину, отделял роту от столовой, медпункта и солдатского клуба в Латвии. На дежурство в штаб дивизии, мы ходили тоже в Латвию, небольшой уютный городок Валка. Местные латыши относились к русским вполне дружелюбно, приглашали на свои национальные праздники, девчонки – латышки дружили с солдатами.

В увольнении мы больше любили другую половину города – эстонскую Валга, где находилась основная воинская часть, был современный городской кинотеатр, ЦПКиО, железнодорожный вокзал. Эстонцы тоже относились к нам, солдатам, дружелюбно. Рота неоднократно выезжала помогать убирать картофель, что-то строить. Выезжали на два-три дня, с ночевками в каких-то сельских казенных помещениях, на сеновале. Вместе с нами работали и ночевали посланцы городского пролетариата из Риги, с завода ВЭФ, студенты из Тарту. Вечера заполнялись песнями, танцами до утра, ночными прогулками и скоротечными романами. Никто не помнил о своей национальности, работали и веселились одной семьей.

Последний год службы в Валге – Валке оказался самым интересным и легким. Мы с Володей Макаровым дежурили по восемь часов на коммутаторе узла связи в штабе дивизии. От казармы до штаба километра полтора, и мы без сопровождающего, свободно отправлялись на дежурство по городским улицам, заглядывая по пути в магазины, заигрывали с девчонками.

Дежурства в узле связи дивизии, особенно в ночные смены, оставляли массу времени для чтения. При штабе имелась прекрасная библиотека, с самыми последними новинками. Особенно разнообразной была военная проза. Здесь я прочитал книги писателей – фронтовиков, непосредственных участников войны: «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова, «Пядь земли» Григория Бакланова, «Батальоны просят огня» и «Последние залпы» Юрия Бондарева, начало Симоновской трилогии «Живые и мертвые». Не оставил без внимания ни один номер журнала «Юность», где печатались начинающие Анатолий Гладилин, Василий Аксенов, Анатолий Кузнецов.

После дежурства нам полагался отдых, чтобы подготовиться к следующей вахте. Поэтому имели возможность, когда хотели лечь отдыхать, в любое время выйти из расположения части, в то время как остальные солдаты роты занимались строевой подготовкой, учили матчасть, или сидели на политзанятиях. Сегодня нашу маленькую бригаду, обслуживающую Штаб дивизии связью, назвали бы элитным подразделением, никому не подчинявшимся в роте, а только дежурному штаба дивизии.

В конце лета, когда в заброшенных хуторах поспевали ягоды, сливы и яблоки, мы группами в пять-шесть человек отправлялись ночами в самоволку попастись в заброшенных садах, принести фруктов товарищам, прикрывавшим наше отсутствие в казарме. После очередной находки старшиной, а чаще командиром взвода, следов фруктового пиршества, кого-то наказывали внеочередными нарядами, и следовала длинная проповедь, как опасно, посещать заброшенные хутора, где можно встретить «лесных братьев», бывших бандеровцев, продолжавших скрываться в лесных массивах, в которые превратились за послевоенные годы, заброшенные хутора.

Мне встретить «лесных братьев» не довелось, но про их непрекращающиеся диверсии, боевые операции против представителей советской власти, зам командира по политической части красочно рассказывал и стращал на каждом занятии. Его рассказы настолько достали всех, что я решил поддержать его, придумать историю про героизм моих товарищей, и впрямь столкнувшимися с «лесными братьями». Следуя примеру Марка Твена, и будучи уверен, что не станут проверять факты, а газета ухватится за тему геройства в мирное время, я накатал очерк аж в двести строк. Умный читатель, а тем более редактор, поймут, это обычный треп, пропагандистская фальшивка, отвечающая текущему моменту. В истории ни капли правды, но всё очень правдоподобно. Так и должны были поступить герои очерка, следуя примерам из художественных произведений социалистического реализма.

Смена связистов, пять человек, возвращалась в полночь с дежурства и вдруг заметила две фигуры, перерезающих колючую проволоку в заборе, вокруг расположения нашей части. Вступив безоружными в схватку, с вооруженных обрезами бандеровцами, захватили их.

С историей я перестарался. Она получилась настолько геройской, что оказавшийся случайно в рижской редакции собственный корреспондент «Красной Звезды», прочитав очерк в гранках, всему поверил и бросился немедленно узнавать дополнительные детали, и даже позвонил в Москву застолбить место в будущем номере газеты для сенсации.

Шел шестнадцатый послевоенный год и активность «лесных братьев» сходила на нет, а тут вдруг попытка проникнуть в воинскую часть. По автору, майор из «Красной Звезды» определил, где произошла история, и в надежде добыть дополнительные подробности звонил по всем известным ему телефонам. К его разочарованию, ни в Штабе дивизии, ни в гарнизонах Валги и Валки никто ничего не мог добавить. Признаться, что ничего подобного не слышали, не решались. Рижская окружная военная газета «За Родину!» проверять историю не стала. События описаны правдоподобно, восхваляют доблесть и геройство, зачем откладывать публикацию известного военкора, тем более корреспондент «Красной Звезды» может еще опередить с публикацией. Тогда редактору не миновать взбучки за не оперативность сотрудников.

Следующий номер газеты «За Родину!» открылся моим очерком на первой полосе, сразу за передовицей. Почтальон только принес газету в ленинскую комнату, никто не читал, как меня вызвал командир роты. Перед ним лежала развернутая газета, и он успел прочитать очерк. Среди героев, его подчиненных, называлась и его фамилия.

— Зачем всё это нафантазировал? – спросил он, не ответив на мое приветствие. — Тебе деньги нужны?

— Если бы деньги, мог позвонить или написать отцу.

— Про твою статью и геройское задержание бандитов, пытавшихся проникнуть в расположение части, в Штабе дивизии узнали еще вчера, до выхода газеты. Не понимаю, почему не дали команду не печатать фантазии, – признался комроты.

Не слишком строго пожурив меня, обещал в следующий раз за вранье сообщить редакции, чтобы меня больше не печатали. Думаю, ему было, все-таки приятно, о нем и его подчиненных пишут в газете, которую прочитают друзья по училищу и округу, память останется детям. А была история или её сочинил журналист, по истечению времени никого не будет интересовать. Кроме командира роты, меня никто не вызывал, никакого наказания я не понес. Сослуживцы читали газету вслух и хохотали над своим «геройством», подкалывали меня, сколько заплатят за фантазию.

В августе, когда дослуживать осталось менее полгода, из округа пришел приказ, направить меня в Ригу на Всесоюзный семинар военных журналистов. Семинар созвали для штатных сотрудников всех округов страны. Зачем пригласили меня, внештатного военкора, я узнал позже. Мне предложили рекомендацию во Львовское политическое училище, немедленную демобилизацию и зачисление на первый курс факультета военной журналистики. Трехлетнее знакомство с офицерским бытом подсказало отказаться от столь лестного предложения, и я вернулся в свою часть дослуживать. Мечтал я о факультете журналистики в Ленинградском Университете.

То ли за отказ от Львовского училища, может за нелюбовь ко мне старшины и командира взвода, они постоянно строили разные козни, настраивали против меня командира роты, демобилизацию мою долго откладывали. Почти весь призыв отправился по домам, а нас с Володей Макаровым задерживали. Объясняли, некем заменить на коммутаторе в Штабе дивизии. Лишь, когда записался комсомольцем – добровольцем на стройки Сибири, наконец, отпустили.

После армейская жизнь

В начале января 1962 года я получил полагающие документы и проездные билеты на Всесоюзную комсомольскую стройку Красноярскую ГЭС. Выбрал её не наобум, лишь бы скорее демобилизовали. В Красноярск уже, переехали родители.

Ко времени завершения строительства Каунасской ГЭС, где продолжал работать папа, жили мама и Олег, заканчивающий среднюю школу, отменили крепостное право. Люди получили возможность выбирать место жительства, работу, отменили уголовное наказание за опоздания.

Провести остаток жизни в Каунасе, где имели приличную квартиру, литовцы относились с уважением, а Олег реально мог поступить в престижный Каунасский политехнический институт, родители не хотели. Уже в зрелом возрасте, пожив в России, навсегда её оставить не планировали. Каким-то внутренним, не объяснимым и себе чувством, понимали, русским следует жить в России, а не в союзных республиках, хотя жизнь и бытовые условия там лучше.

Любовь к переменам, мечта отца начать новую гидростанцию с самого начала, позвали в Красноярск. Коллеги и друзья отца, такие же, как и он, непоседы, пригласили перейти на работу из Мосгидэпа в институт Ленгидэп – Ленгидропроект, как потом назывался, где требовались опытные специалисты на возводимые в Сибири крупнейшие в мире гидроэлектростанции. Так отец оказался в ГРП – Группе рабочего проектирования Ленгидэпа в Красноярске на строительной площадке гидроэлектростанции, в Дивногорске.

В финансовой части я уговорил друзей выписать мне билеты в Красноярск окружным путем. Через Ригу, с остановками в Ленинграде и Горьком. В Ленинграде, я никогда не был, хотел увидеть Университет, в Горьком встретиться с друзьями, забрать оставшуюся гражданскую одежду, без которой не в чем будет ходить.

В Ленинграде я остановился у родителей моего сослуживца по взводу, ленинградца Володи Куксенко, ему предстояло служить еще полтора года. В роте Володя был самым интеллигентным парнем, мало приспособленным к армейским будням. Как и в школе, он продолжал интересоваться астрономией, наукой, в которую влюбился в четвертом классе.

Его родители встретили меня как родного. Сестра Володи Валя, студентка музыкального училища, вызвалась стать экскурсоводом по городу. Мы посетили Мариинку, тогда Кировский театр оперы балета. Смотрели «Жизель» или «Дон Кихота», не помню. Позже, работая на ТВ, я стал заядлым балетоманом, и в Куйбышевском театре оперы и балета, многократно пересмотрел весь балетный и оперный репертуар. Что смотрел в Ленинграде, полвека назад, могу перепутать, помню, прекрасная музыка, великолепный балетный ансамбль. Зимой 1962 года на спектакль мы попали без проблем. В последние годы, как я стал ленинградцем, посмотреть балетную классику, с билетами проблема и цены весьма высокие. Тогда, мы с Валей пришли в театр перед спектаклем, свободно взяли в кассе билеты в партер, на приличные места. Я был в солдатском обмундировании, кирзовых сапогах, и Валя, ничуть не стесняясь, в антракте бродила со мной по фойе среди портретов мировых звезд Мариинки. На следующий день показывала Эрмитаж.

Низкое зимнее небо, постоянное преобладание серых тонов, лишь вечерами разбавленными редкими огнями реклам, в январе 1962 года, не испортили впечатления от города. Ленинград произвел потрясающее впечатление, очень понравился. Действительно, столица великой империи! Город величественнее и прекрасней Москвы, наших западных полу заграничных красавцев Таллина и Риги, где бывал. Баку я не берусь сравнивать с другими городами. Ни с Римом или Парижем, ни с Мадридом. Баку – родной город, здесь вырос, и город навсегда для меня лучший в мире.

Набродившись по музеям и улицам столицы Российской империи, поздними вечерами, я еще подолгу беседовал с родителями Вали и Володи. Они рассказывали о сыне, Ленинграде, его увлечении астрономией, я об армии, как служится Володе. Папа его был морским офицером, а сына отправил в авиацию.

К сожалению, я не поддержал знакомство с семьей Куксенко. О Володе вспомнил сорок лет спустя¸ когда переселился в Петербург. Ни через справочную, ни с помощью Интернета не нашел его. Думаю, скорее всего, он стал ученым и эмигрировал.

***

На «гражданку я вернулся» в хрущевскую «оттепель», как Илья Эренбург назвал это время. Надеждами на творческую свободу, возможность думать, писать, творить, не опасаясь вмешательства партийных цензоров. Демократические перемены были заметны везде. С до армейскими временами, ощущались явно. Открыты для экскурсий Московский Кремль, разрешены браки с иностранцами. В 1957 г. в Москве состоялся международный фестиваль молодежи и студентов. Впервые, после революции 1917 года, советские люди могли общаться с иностранцами, не опасаясь последующего вызова на Лубянку. К читателям вернулись запрещенные в сталинские времена А. А. Ахматова, М. И. Цветаева, И. Э. Бабель, Б. А. Пильняк, М. М. Зощенко. Публиковались «Русский лес» Л. М. Леонова, «Не хлебом единым» В. В. Дудинцева, «Теркин на том свете» А. Т. Твардовского. Возглавляемый им журнал «Новый мир», в те годы стал явлением литературной и политической жизни. Благодаря А.Твардовскому, в журнале начали печатать А. И. Солженицына. «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор» и другие рассказы.

Новые герои, близкие людям, понятные простому зрителю, в какой бы стране ни жил, пришли на киноэкраны. Наши фильмы, без коммунистической пропаганды, участвовали в мировых кинофестивалях, награждались престижными премиями. Фильмы Калотозова «Летят журавли», «Иваново детство» Тарковского, «Чистое небо» Чухрая, «Судьба человека» Бондарчука охотно смотрели зрители Европы и Америки, Индии и Китая. Советские люди познакомились с индийским кинематографом. Его звезды Радж Капур и Наргиз навсегда полюбились нашему зрителю, картины с их участием смотрели по много раз.

Приехав к родителям, я первым делом набросился на книги, которых не было в армейских библиотеках. Отец, работая с молодыми, как позже назвали бы, продвинутыми ленинградцами, приносил мне на сутки - двое не только модные книги, а и самиздат. Перепечатанные на пишущих машинках или на другой множительной технике, произведения, запрещенные в СССР. Читателей самиздата наказывали, распространителей привлекали к уголовной ответственности или отправляли «на лечение» в психиатрические больницы. Запрет только подогревал интерес к самиздату.

В самиздате печатались книги и не запрещенных авторов, которых за малый тираж, невозможно было достать. Стихи и прозу Андрея Белого, В. Хлебникова, К.Бальмонта, В. Набокова, М.Зощенко, Ф. Саган. Всех этих авторов я открыл для себя на самиздатских страницах.

На светокопиях из журналов «Иностранная литература», «Новый мир», «Звезда», мне довелось прочитать Г. Бёлля, «В августе 44-го» Богомолова. Таким же образом прочитал первые части «Солдата Ивана Чонкина» В. Войновича, услышав еще в армии, на радио «Свобода», отдельные главы. Очереди, прочитать книгу или номер журнала с популярным произведением, растягивались на месяцы.

У женщин особым успехом пользовались иллюстрации и статьи, из польских и гэдээровских журналов мод, книги и материалы по Йоге, Кама Сутре. Официально они издавались малыми тиражами, не приветствовались традиционной медициной, и, конечно, идеологией, хотя и не запрещались.

Знаменательной вехой для меня явилось знакомство с печатавшимися в «Новом мире» фрагментами из книги воспоминаний Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Как и мои современники, от Эренбурга я узнавал новое об исторических личностях, как Мандельштам, Бальмонт, Аверченко, Фальк, Модильяни, Савинков. Новые знания соединили мне две литературные эпохи, искусственно разорванные идеологами коммунистической власти.

Тысячи почитателей поэзии молодых Е.Евтушенко, Б. Ахмадулиной, А. Вознесенского, Р. Рождественского, Б. Окуджавы приходили в Политехнический музей и на площадь Маяковского, послушать их новые стихи.

Правда, партийные идеологи страны, не собирались отказываться от руководства культурой, искусством и наукой. При Хрущеве родился мем «Я не читал, но осуждаю». Осудили Б. Пастернака, уже при Л.И.Брежневе, Даниэля и Синявского, затем Солженицына и Сахарова.

В те же годы «оттепели», Н. С. Хрущев на встречах с интеллигенцией, неоднократно напоминал писателям, поэтам, художникам об их месте в обществе: «Центральный комитет партии будет добиваться от всех... неуклонного проведения партийной линии». Сам он, человек увлекающийся, культурно мало воспитанный, легко попадал под влияние помощников и советников, настаивающих «на закручивании гаек», быть строже с «распоясывающейся творческой интеллигенцией».

Однозначно оценить годы властвования Н.С.Хрущева невозможно. Наглядно его роль в истории России, показывает символический памятник ему на Новодевичьем кладбище в Москве. Скульптура из белого и чёрного мрамора. Два цвета – добро и зло, совмещенные в деятельности Хрущёва.

Белый цвет. Осуждение культа личности Сталина, освобождение из лагерей уцелевших, начало процесса реабилитации невинных жертв, стремление решить жилищную и продовольственную проблемы.

Развернув широкое строительство жилья, Н.С. Хрущев позволил миллионами горожан переехать из подвалов и бараков в собственные квартиры, положил начало частичной либерализации общества, вошедшей в историю страны как хрущёвская «оттепель».

Чёрная половина. Начав «оттепель», Хрущев сам же остановил её. Началом конца стала скандально известная выставка московских художников в 1962 год, разгромленная лично Хрущёвым и его идеологами.

Автор, ставшего знаменитым памятника Н.С.Хрущеву в Москве, скульптор с мировым именем, Эрнест Неизвестный, один из участников разгромленной выставки художников, на ней лично познакомился с героем своего будущего творения. Увлеченный самобытностью и неоднозначностью человека – эпохи, он по просьбе родственников Н.С.Хрущева взялся за создание памятника – символа, каким ему виделся Никита Сергеевич.

Экспедиция по дну будущего Красноярского моря

В комитете комсомола стройки, мне предложили до морозов пожить в утепленной палатке. Известие, что в жилье не нуждаюсь. остановлюсь у родителей, встретили на ура. Расселение вновь прибывающих головная боль у работников комитета. Организованных добровольцев с трудом еще удавалось размещать, но многие приезжали самостоятельно, без упреждающих писем и телеграмм.

Мест работы предложили несколько, и я обещал подумать, хотя для себя давно решил пойти бетонщиком в котлован, готовить основание под будущую плотину. Почти все, прибывающие по комсомольским путевкам, после службы в армии, если не имели профессии шофера или сварщика, шли бетонщиками в котлован. Начитавшись в «Комсомольской правде» очерков Анатолия Зябрева, и других «народников», как называли на стройке энтузиастов, многих с высшим образованием, оставивших где-то в городах благоустроенные квартиры и приличную работу, чтобы трудиться на комсомольской стройке века, я тоже собирался в бетонщики.

Отдохнув недолго от армейского порядка, и осмотревшись, прежде чем идти в бетонщики, я неожиданно загорелся идеей поработать в топографической экспедиции по местам будущего дна Красноярского моря, протянувшегося вверх по Енисею на пятьсот километров.

С теодолитом и нивелиром, работая в экспедиции, за полгода я исходил сотни километров. Познакомился с жизнью исконных сибиряков, чьи села собирались затопить водохранилищем, а жителей переселить во вновь построенные благоустроенные поселки. Приняли меня на должность геодезиста, но я больше таскал рейку и вешки, устанавливал репера, нежели работал с приборами. Проводить разбивку участков, прокладку трасс, фиксировать высотные отметки местности доверяли мне, когда кто-то из топографов уходил в запой. Такое случалось довольно часто. Практическая работа в поле помогла вспомнить теоретическую подготовку и практику после первого курса геологического факультета в Баку. Мои топографические отчеты, работа с приборами не уступали профессиональным топографам нашей экспедиции. Платили лишь вполовину меньше, около двух сот с чем-то рублей.

Жители встречали нас неприветливо, часто враждебно. Без газетных восторгов, предвкушая жизнь в современных благоустроенных поселках на новом месте. Не одни старики. Молодые тоже клялась и божились, никуда из родных мест не поедут. В итоге нелегких объяснений, традиционная русская покорность, надвигающимся неприятностям, заставляла жителей мириться с необходимостью переезда на новое место.

Ночевали мы в селах. Не гостеприимные поначалу, сибиряки охотно принимали нас на постой. У хозяев появлялся повод достать из погреба бутыль с самогоном. Завязывались долгие разговоры «за жизнь». Поили в каждом селе и в каждом доме. Остаться трезвым, если не прочь выпить, трудно. Я не спился ни в экспедиции, ни позже, благодаря силе воли, кавказкой привычке пить лишь хорошие вина и придерживаться умеренности. И самое важное, выработанному с годами, умению твердо настоять: я больше не буду. Считайте баптистом, шпионом, кем угодно, но пить не буду. Посижу за столом со всеми, поем, попробую местного кваску, может чаю, если хозяйка растопит самовар.

С юности убедился, постоянное высокое давление у меня – наследство мамы, не позволяет употреблять крепкие спиртные напитки. В школьные годы, где-то с восьмого класса, вошло в моду в складчину отмечать праздники Первомая, Седьмое ноября, Новый и Старый год. Вина покупали, ориентируясь на красивую этикетку, все они стоили недорого. «Дорогая» тутовая водка «сучок», к примеру, стоила всего 2,52 рубля, а вина не дороже двух - трех рублей пол-литровая, или бутылка емкостью 0,7 литра. В Азербайджане в 50-е годы на прилавках красовались десятки самых разных напитков веселья. Взрослое местное население знало свои любимые вина, коньяки, а водку пили приезжие из России. Мы же, юнцами, смешивали шампанское и портвейны, десертные и столовые вина. С той поры навсегда врезалось в память: от любого количества, выпитого не пьянею, а умираю от головной боли, дня два потом не могу прийти в себя. Друзья упьются до потери сознания, ничего не помнят. А меня алкоголь не берет, до утраты контроля над ситуацией, лишь приносит дикие головные боли, оставляя сознание в полной ясности. Другие после обильного возлияния, потеряв рассудок, опохмелившись, здоровыми возвращаются к жизни, а я еще несколько дней мучаюсь даже после микроскопических доз. Не раз давал себе слово не смешивать напитки, не пить крепкие вина, тем более водку, хорошо не закусив предварительно. Но в иной компании, как откажешься? Изредка приходилось нарушать собственное правило, а потом жалеть. Кстати, в Сибири узнал, после войны дешевую водку делали на основе «опилочного» алкоголя. Спирт гнали из опилок. Дешевая водка и получила название – «сучок». Зерна не хватало на хлеб. В Баку всегда и высококлассную водку делали на спирте из ягод тутовника (шелковицы – morus, по латыни), но название «сучок», пришедшее из России, получило распространение и в Азербайджане.

Работа в экспедиции нравилась, увлекала знакомством с сибирской глубинкой, встречами с любопытнейшими людьми, рассказами стариков о колчаковцах и гражданской войне, истории, имеющей мало общего, с той, что учили в школе, а позже в Университете. С историей, которую рассказывали советские романы и фильмы.

Угнетало лишь оторванность от цивилизации, отсутствие возможности послушать любимую музыку, посмотреть фильм, сходить в клуб на танцы, провести вечер с девчонкой. Ни в каждом селе было электричество, о телевидении и не вспоминаю, когда в краевом центре оно работало лишь вечерами и не каждый день.

В Дивногорске я имел свободным субботний вечер и день в воскресенье, когда мог пойти в клуб «Строитель» в кино или на танцы.

Других развлечений не имелось. Правда, мог поехать в Красноярск, рискуя не попасть в ресторан с музыкальной программой и танцами. В театр, на концерт идти одному не хотелось. Дивногорская молодежь, свободная от смены, собиралась в единственном временном клубе, где без всяких ди-джеев, клубный электрик крутил пластинки. Иногда, играл инструментальный ансамбль самодеятельных музыкантов. Имелся в поселке строителей и свой бомонд – командированные на длительные сроки ленинградцы из Гидропроекта, интеллигенция из управленческой когорты строительства. Они собирались небольшими компаниями у кого-то на квартире и проводили вечера, годы спустя прозванными «квартирниками». Я не был вхож на них, до знакомства с Людмилой.

Людмила

Я увидел её на почте. У окошка «До востребования» толпился народ, и я намеревался мужественно отстоять. По - моим подсчетам должно прийти письмо из Горького, от приятельницы, решавшей приехать ли «на стройку века». Пока двигалась очередь, вместе с сименоновским Мегре, я расследовал очередное загадочное убийство. Глотая страницы, приблизился к заветному окошечку. Неожиданно меня обдало облаком пряных духов. Событие в рабочем городе! Я оторвался от книги и увидел огромную копну светло русых волос. Обладательница их явно не стояла в очереди, теперь пыталась протянуть паспорт в окошко.

— Позвольте, помнится, вы не стояли, – пристыдил я незнакомку. – Копна волос развернулась, и на меня глянуло прелестное личико с загадочной улыбкой... Нет, ни Джоконды, она напомнила скорее Нефертити. Почему Нефертити? Как известно, египетская царица не блондинка, не блистала особой красотой, и на известных портретах не улыбалась. И все же, я почему-то назвал ее про себя Нефертити. Возможно, шея на уровне моих глаз, напомнила царицу. В тот год много писали про стройку на Асуане, Марк Бернес ежедневно пел по радио популярный шлягер «Напиши мне мама, в Египет». Незнакомка виновато улыбнулась, смущенно захлопала ресницами, перекладывая из руки в руку паспорт, не решаясь передать оператору. Я забыл о Мегре, очереди, и остолбенело смотрел на неё, не в силах заговорить. Такой красивой женщины я еще не видел. Мой взгляд загипнотизировал и её. Несколько секунд мы безмолвно изучали друг друга, пока она не отвела глаза, и, набравшись смелости, или скорее, нахальства, все-таки протянула паспорт в окошечко.

— На букву «Г» смотрите, посмотрите и мне, – сказала девушке оператору.

Теперь я мог рассмотреть её в профиль. Маленький нос, ушко с короткой сережкой – слезинкой, пушок на висках, длинная шея, богатые волнистые волосы, ниспадающие на плечи. Что-то от Нефертити, в европейском варианте, проступало. К окошку до востребования стояли в основном парни, и никто не решился обматерить её, когда она выбиралась из толпы с конвертом с красно - синей окантовкой авиапочты.

— Следующий! – голос из-за стекла вернул меня к действительности. Я протянул паспорт, а сам повернулся в зал. Незнакомка растворилась. Не распечатывая полученное письмо, я выскочил на улицу в надежде догнать её. Не знаю, как пришла эта решительность, что толкнуло на авантюру остановить незнакомку, познакомиться.

Нефертити исчезла и больше я не встречал её. Да и где мог встретить? Всю неделю в экспедиции. В Красноярск, а затем в Дивногорск возвращался в субботу вечером, в понедельник снова уезжал на неделю.

В молодости постоянно чего-то ждешь. Часто даже не объяснишь, чего. Вот наступит день, и перевернется отлаженное, привычное, жизнь пойдет иначе. Придет любовь, кто-то ждет признания, третий выигрыш в лотерее, а меня вдруг увлекла незнакомка. Влюбился, если можно назвать любовью, вспыхнувшие чувства взрослого человека, к совершенно незнакомой женщине. Неожиданно понял, она напомнила первую безответную школьную любовь – Светлану Финицкову.

Встретил свою Нефертити, где и надеялся, недели две спустя, на танцевальном вечере в клубе. Единственном в Дивногорске месте, где по вечерам, как теперь сказали бы, тусовалась молодежь. Не выделить, из многочисленной толпы красивых девушек, красавицу, на этот раз с прической «Баббета», невозможно. Не потому, что после трех лет жизни в мужском обществе, любая симпатичная девчонка казалась красавицей. В поведении незнакомки, в том, как она держалась, общалась с подругами, и, окружившими её парнями, было что-то еще помимо красоты. Тогда не разгадал, но сердцем понял, эта девушка – моя судьба. Должна быть моей. За время новой мирной жизни, успел насмотреться на красавиц – комсомолок, оставивших налаженную жизнь и быт, где-то в центральной России, чтобы оказаться на сибирской стройке века. Даже познакомился с кое-кем. С журналисткой строительной многотиражки «Огни Енисея», бывшими ивановскими ткачихами, по комсомольским путевкам, приехавшим на строительство ГЭС. Все они померкли рядом с блондинкой, поразившей меня.

Её, и трех подруг, таких же красавиц, постоянно окружала толпа поклонников, на полголовы ростом ниже блондинки. Парни наперебой приглашали танцевать именно её. Вряд ли танцевать с партнером на голову ниже, доставляло удовольствие, но приглашения принимала. Я был в до армейском еще костюме, в котором отходил три институтских года, трудился рабочим сцены в театре. В сравнении с упакованной мужской половиной молодежи, выглядел бледно, если не сказать бедно, но привлечь внимание незнакомки, не терял надежды.

В первый вечер мне так и не удалось прорвать кольцо поклонников и подруг, окруживших незнакомку, пригласить на танец. В следующие субботу и воскресенье, она не пришла в клуб. Прошла еще неделя, и мне, посчастливилось не только увидеть понравившуюся блондинку, но и пригласить на танец. Разговорив, я узнал, что зовут Людмилой, работает инженером в Управлении Гражданстроя. Охотно отвечая на мои расспросы, меня ни о чем не спрашивала. Я не заинтересовал. После танца она с подругами отправилась надолго в буфет. Потом был длинный перерыв и, собравшихся развлекал конкурсами и анекдотами массовик – затейник. Лишь в конце вечера, удалось снова пригласить Людмилу на танец. Боялся опять потерять её и поторопился с развитием знакомства. Предложил в следующую субботу, перед танцами, встретиться на берегу Енисея, пригласил в роли экскурсовода побродить со мной. Просил познакомить с поселком, который я еще мало знаю. Мое предложение она встретила с улыбкой, впервые внимательно посмотрела меня, что за прыткий кавалер, после единственного танца клеит на свидание. Я напомнил, второго, и, что мы уже встречались. Инцидента на почте она не помнила.

— Вы заинтриговали с первой встречи на почте. Увидел вас, и был убит наповал. Решил, во чтобы то, ни стало, познакомлюсь. Бросился за вами вдогонку, но вы исчезли.

— Наповал? А говорите, бросились вдогонку.

— Вы пришли за письмом до востребования, и пробились к окошечку, игнорируя очередь.

— Бывает иногда. Страшно не люблю очередей.

— Тогда мой взгляд, вероятно, загипнотизировал вас, вы обернулись, посмотрели на меня. Молча, мы изучали друг друга несколько секунд, пока вы не отвели взгляд, и, набравшись решимости, сунули паспорт в окошко.

— Без очереди письма получала, признаю. Всего остального не помню.

— Удивительно, почему-то напомнили мне Нефертити. Чем? До сих пор не могу понять. Нефертити в переводе «Прекрасная явилась». Вы мне явились неожиданно. Вы красивая, прекрасная, а у нее одна шея... Курносый нос, узкие глаза. Совершенно не похожи.

— Успели рассмотреть. Хорошо, здесь полумрак, в краску вгоняете своими комплиментами, – перебила мои дифирамбы. — Признайтесь, все сейчас выдумали. Слушая вас, у самой холодной женщины сердце растает.

— А вы холодная?

— Не мне судить.

Свидание Людмила отклонила. Отвергла и желание проводить до общежития. Я понимал, виноват сам, слишком торопился, форсировал знакомство.

Через неделю новая встреча. На этот раз незнакомка держалась со мной более приветливо. Поделилась, что окончила отделение промышленного и гражданского строительства в Норильском техникуме, сейчас учится в Красноярском строительном институте на вечернем отделении. Желая вызвать интерес к себе, признался, у меня не законченное высшее образование, учился в двух ВУЗах, из обоих выгнали. Родом из теплого солнечного города на берегу моря. Сегодня работаю простым работягой. Моя информация, думаю, сыграла свою роль в развитии отношений. Мы стали встречаться. Люда позволила провожать из клуба и заходить в общежитие, когда не было занятий в институте, и не уезжала в Красноярск. Все чаще мы появлялись в клубе вместе. Ввела в круг своих приятельниц и приятелей, подруг по общежитию, молодых специалистов из Ленгидропроекта, где работал папа, журналистов из «Огней Енисея» Саши Паращука и Володи Мушастикова, красавца – инженера Кости Грабовецкого, влюбленного в неё, сына заместителя начальника строительства.

В уик-энды наша компания увеличивалась, разбавлялась любителями путешествий по ближним и дальним окрестностям Красноярска. Людмила пыталась сделать меня настоящим туристом, как её друзья.

С конца июля мы ни одно воскресенье не оставались в Дивногорске или Красноярске. Большими группами ходили в походы в тайгу, спускались в Бирюсинские пещеры, сплавлялись по реке Мане, лазили по скалам в заповеднике «Столбы».

Мы встречались пятый месяц, когда дошло до поцелуев и первых любовных объяснений. Понял, люблю её, как никого раньше. Любовь на всю оставшуюся жизнь, какую не испытывал в школьных и институтских увлечениях. Хотя, те влюбленности тоже казались любовью до гроба. С Людой оказалось всё иначе, и я не торопил развития отношений. К тому же, моя работа не позволяла встречаться часто.

Турпоходы – массовое увлечение строителей

Среди строителей гидростанции, нет ни одного, хоть раз не побывавшего в заповеднике «Столбы». Причудливые нагромождения скал, островками поднимавшиеся в небо над морем тайги, привлекают туристов со всей страны. Через заповедник проходят туристские маршруты любителей ближних и дальних походов. Впервые Люда сводила меня на «Столбы» в составе туристской группы, с ночевкой в палатке и костром. Позже, мы провели несколько воскресных дней на Столбах вдвоем. Добирались на автобусе до деревни Лалетино, а оттуда пешком на вершину одного из столбов: «Первый», «Второй», «Перья», «Дед» и других, прозванных за легкодоступность эстетическими. Взобраться на них сравнительно легко, вначале тропинка, потом веревка или кушак спутника. Спускаться сложнее. Вдвоем с Людмилой или в составе группы, побывали практически на всех столбах, освоенных туристами.

В Красноярске живет особая категория любителей скалолазания – столбисты. На Столбах они проводят все свободное время, выработали даже свои аттракционы. Со скал Перья, уважающий себя столбист, спускается только с помощью рук по узкой расщелине между «перьями». Немало смельчаков, даже вниз головой. Одну из расщелин за узость так и назвали «Шкуродер». Мы с Людмилой не успели стать настоящими столбистами, и спускались тем же путем, что поднимались на вершину, местами кроме рук и ног, еще с помощью пятой точки.

Как и «Столбы», популярны были берега реки Маны, впадающей в Енисей, километров за десять ниже Дивногорска,

Славится Мана больше среди любителей водного туризма. Река отмечена только на карте области, но любители сплавляться на плотах, знают о ней не только в Сибири. Приезжают на Ману прибалты и западные украинцы, жители Урала, где своих рек, для сплава немало. Несмотря на многочисленные туристические группы, по правому берегу, в тайге левого берега встречаются места, где еще не ступала нога человека.

В прошлом году Людмила опробовала этот таежный маршрут и дважды сплавившись на плоту, осталась в восторге. Узнав, что друзья в ближайший уик-энд вновь собираются сплавиться на Мане, позвала и меня. Спросила, хорошо ли плаваю. Для выросшего на берегу моря, вопрос прозвучал оскорбительно.

От Маны, Дивногорск отделяют две гряды непроходимых сопок, а по автомобильному тракту Красноярск – Улан - Батор, меньше 10 километров до деревни Усть - Мана в устье реки. Здесь запань леспромхоза, многие десятилетия занимающегося молевым сплавом леса с верховьев.

И вот, я с тяжелым рюкзаком за плечами, в котором, кроме необходимых мне вещей, еще две тяжелые железные скобы, которыми завтра будем сбивать плот, топаю по дикой тайге. Скобы в рюкзаках у всех мужчин.

С Людмилой встречаемся уже несколько месяцев, а она продолжает неохотно демонстрировать наши отношения на людях. И сейчас идет не рядом со мной, а в группе подруг.

Тропинка бежит в распадке между высоких лесистых отрогов, рядом журчит не широкий ручеек. Дорога узкая, скользкая. Под ногами местами хлюпает грязь, после недавнего дождя, летят брызги. Наконец, Людмила вспомнила обо мне и нагнала.

— Устал? Еще часа четыре хода осталось, – сообщила мне.

— Я-то еще не устал, как ты? Если четыре часа, значит еще далеко. Слишком медленно идем.

— Ты стайер? Двадцать пять километров бегом?

Я приобнял её, она вырвалась, пожала руку, и вернулась к группе подруг. Вскоре объявили кратковременный привал. Очередная перегрузка части груза из девичьих рюкзаков в мужские, и снова в путь. На привале пели: «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет», а в реальности выбирали лишние подъемы – спуски, ради выигрыша ста метров ровного пути. Кому не нравятся подъемы, руководитель группы рекомендует сидеть дома и петь «В эти турпоходы я больше не пойду, эти турпоходы видел я в гробу». Мы, тем временем, под популярную бразильскую мелодию транзистора «Я мама лезу, я не долезу», штурмуем очередной перевал.

После пяти часов пути, в начале одиннадцатого ночи, где-то внизу показалась светлая лента Маны. Остается спуститься, и мы у цели.

«Спидолу» выключили. Бодрая музыка сменилась меланхолическими мелодиями, не отвечающими темпам спуска. Вот и берег Маны! В этом месте уже останавливалась не одна группа туристов. Земля кругом утоптана, приготовлены места для палаток. Вокруг сравнительно чисто, предыдущие группы туристов позаботились сжечь и закопать, оставшийся после привала, мусор.

Прохладная вода Маны манила разгоряченные долгой дорогой тела, но наш вожак Юрий Аполлонов приказал прежде заняться заготовкой дров, приготовлением ужина и установкой палаток. Приказ старшего группы в походе закон. Приходится подчиниться.

Аромат жирной ухи из заботливо припасенного тихоокеанского окуня скоро окутал берег, пополз по тайге.

— Теперь жди заплутавших или гостей, – пробуя уху, замечает Людмилина подруга Лиля. — С такого ориентира не сбиться.

Все уже сидели с мисками вокруг ведра с кипящей ухой и проверяли надежность ложек, когда беспроволочный таежный телеграф принес тревожную весть: в соседней туристской группе ЧП. Какой-то турист разрубил топором ногу.

На помощь пострадавшему кинулись все имеющиеся медицинские силы. Нина врач и Ада медсестра, естественно, любопытные помощники, бывалые туристы. Диагноз неутешительный: срочно в стационар!

— Доктор, вы издеваетесь? До ближайшей больницы десятки километров. Из них 25 по тайге через сопки или сотня километров по реке, а моторку где взять? На Мане непроглядная темень, плывут бревна. Вряд ли кто рискнет. До ближайшей таежной заимки охотника, у которого есть лодка с мотором, километров пять по тайге, и найти в темноте не просто.

На свет костра неожиданно вышли несколько чужих парней. Бородатые мужчины из геологической экспедиции, оказалось невдалеке расположена их база, и они пришли к людям, по которым соскучились.

— Рация есть? Необходимо вертолет вызвать.

— Знаете полянку, где может сесть вертолет? А рация была. Питание село, – разрушил последнюю надежду, один из пришельцев.

— Какой снимок пропадает, а Борис! – расстроился Саша Паращук, корреспондент «Огней Енисея». — Шикарную фотографию ты сделал бы: Сибирь, тайга, ночь, вертолет у костра, погрузка раненого. На конкурс «Интерпрессфото» взяли бы.

Не осмотри пострадавшего медики, рана возможно и не показалась бы столь серьезной. Когда же рядом врач, да не один, всё кажется намного опаснее. Лодка моторная в итоге нашлась. На шум и отблески костра приплыл егерь, живший выше по течению. Он пообещал часа через два, как чуть рассветет, отвезти пострадавшего в устье Маны к автомобильному тракту.

Несчастный случай несколько испортил настроение, но спать не ложились, пока не спели весь известный репертуар туристских песен.

В палатке тесно. Вместо шести человек, набилось десять, и лежа на боку, едва помещались. Угомонились быстро, а мне не спалось. В неплотно прикрытую шторку входа проглядывался кусочек августовского звездного неба. Звезды искрились, гасли, вспыхивали. Подобная картина неба и толкнула Василия Аксенова на сравнение со звездным билетом, на котором компостером выбиты разные цифры. Месяц, светивший с вечера, скрылся, и теперь звезды еще резче подчеркивали черноту ночи, предвещая солнечное воскресенье. Тишину нарушали всплески плывущих по реке бревен, потрескивали остывающие угли в костре, негромкие разговоры в соседних палатках.

Чувствуя, что не уснуть, я вылез из палатки, и мое место сразу же заняли. Костер затухал, подложить нечего. Я перевернул, подвернувшейся хворостиной, угли и, согнувшись в дугу, лег на приготовленный кем-то лапник у остатков костра. От тлеющих углей шел приятный жар, сзади пробирал внушительный холодок, чувствительный сквозь свитер и брезентовую куртку. «Не возвратиться ли? В палатке тесно, зато тепло». Послышались шаги еще одного полуночника. Присмотревшись, узнал Людмилу. Она подошла к светившимся в темноте углям. Я поднялся, обнял её

— Тоже не спится? – прижал к себе, губы принялись искать ее лицо, она не поддавалась, отворачивалась, отбивалась.

— Ты что! Думаешь, одни мы не спим! Будешь приставать, уйду!

— Желание обнять, поцеловать, пристаю? Мы же целовались, и, помнится, обоим понравилось.

— Не помню. Люди рядом.

Она собрала часть лапника, на котором я лежал, и бросила на угли. Вспыхнул столб огня

— Давай просто посидим, посмотрим на огонь. Люблю смотреть на огонь.

Я встряхнул приставшую хвою и присел рядом. Она веточкой перемешивала угли и смотрела на огонь, который с каждой секундой уменьшался. Кинула еще несколько веточек. В свете костра, любимая казалась таинственной, и еще более привлекательной. Страстно захотелось обнять её, прижать к себе, что я и предпринял. Она недолго сопротивлялась и сдалась. Мы слились в долгом поцелуе, я обнял её, чувствуя себя на седьмом небе от счастья, хотя, сквозь брезентовые куртки, не чувствовал живого прикосновения.

— Устала сегодня! Думала упаду, не дойду. Проклинала Лильку, что пошла на поводу у неё, решилась на этот поход, позвала еще тебя. Спасибо Васе, рюкзак нес и меня тащил за руку. Лилька с Ларисой тоже еле живые доплелись, спят мертвым сном, а мне не спится. Перенапряглась, очевидно.

— Несколько раз пытался забрать у тебя рюкзак, не позволила. Как выгрузились из автобуса, держалась далеко от меня.

Людмила улыбается непонятной в полутьме улыбкой. Вернее, улыбку я не вижу, а чувствую – улыбается. И как-то не привычно, счастливо?

Угли едва светились и больше не давали света. Над рекой поднимался предутренний туман. Становилось все холоднее. Люда крепче укуталась принесенным одеялом и придвинулась ко мне. Наши лица оказались рядом. Я обнял ее поверх одеяла и прижал к себе. Она не оттолкнула. Сидела не шелохнувшись, я осмелел, притянул ее головку и принялся целовать. Подсунул руку под одеяло, расстегнул куртку и привлек к себе.

Она раскрыла губы и крепко впилась в мои. У меня остановилось дыхание, не отпускал её, пока она силой не высвободилась из объятий. Пожелала спокойной ночи и полезла в свою палатку. Я медленно побрел в свою.

Сплав по таежной реке

Утро началось с работы. В холодной воде наловили подходящих бревен, из них с помощью принесенных скоб начали сколачивать плоты. Каждый должен вместить полтора десятка, удобно разместившихся путешественников.

Женщины почистили картошку, приготовили кипяток, чай, и ждали, когда ответственный за свежую уху, принесет улов, порадует местной щукой. В Мане они водились довольно внушительных размеров. В это утро нашему рыбаку не везло. Сколько не забрасывал спиннинг, ни одна рыбина не желала глотать хваленую японскую блесну, за которой, как сказано в рекламе, рыбы выстраиваются в очередь. Время поджимало и уху пришлось вновь варить из рыбин, припасенных в магазине «Рыба».

Наконец, сбили два плота, соорудили мачты и закрепили черно – белые пиратские флаги. Аполлон – специалист по плотам, скомандовал, можно садиться завтракать. В десять часов, уложив рюкзаки на плоты, и, приведя в порядок место ночевки, начали грузиться. Вася отдает концы, и плоты медленно разворачиваясь, предоставленные течению реки, выходят на стремнину. Хором запели «На простор речной волны выплывают расписные аполлоновы плоты». Прощай лагерь! Здравствуй, Мана!

Русло Маны извилисто, река течет среди дикой тайги. Местами её обступают отвесные скалы, встречаются заливные луга, и опять скалистые ущелья. Река часто петляет, пеший путь через тайгу и сопки в верховья в несколько раз короче. Отмахав около двадцати пяти километров, и отдохнув, соорудив сообща плот, в награду получаешь неописуемую радость – целый день беззаботно плыть меж диких берегов. Любоваться первозданной природой. Правда, плыть беззаботно, относится к стопроцентным пассажирам, как мы с Людмилой. Опытные туристы – сплавщики, назначенные руководителем группы, на этот сплав, ни секунды не теряют бдительности, чтобы не налететь на плывущие бревна или редкие пороги.

Часа через два плаванья, вдруг выяснилось, что самый вместительный рюкзак с общими продуктами исчез. Последним видел его Юра Фидель.

— Я спрашивала, чей, когда разбирали рюкзаки. Не забудьте! Откуда мне было знать, что общий?

Рюкзак принадлежал Романовским, в поход его взяла Людмилина подруга Лариса, но раз загрузили общественными продуктами, посчитала, беспокоится следует не ей.

— Утопить обоих! – решает общество.

Фидель, не дождавшись исполнения приговора, сам бросился в воду и поплыл рядом с плотом. Ларису пришлось раскачать и тоже бросить в воду. Проморгавшие рюкзак плыли рядом с плотом и когда совсем выбились из сил, их простили, помогли влезть на плот. Голод с каждым следующим километром давал чувствовать себя все сильнее. Все уже знали содержимое оставленного рюкзака.

— Хлеба пять булок, нет шесть. Семь банок тушёнки, сыр, конфеты «Ну-ка, отними» – загибает на руке пальцы Вася.

— Сигареты, – добавляет Нина, доктор.

— Крючки рыболовные, – вспоминает Дмитрий.

Разговор о содержимом рюкзака затянулся. Салтыковских генералов на острове было двое, и они не могли заставить себя замолчать, а на каждом плоту по пятнадцать проголодавших молодых мужчин и женщин. Решили остановиться, провести общую ревизию имеющихся припасов, по - братски, все разделить.

Пока причаливали для остановки, Нина – доктор заставила выслушать лекцию. Оказывается, вчера, под расписку, она добровольно – принудительно согласилась прочитать на городском стадионе лекцию о пищевых отравлениях. В это воскресенье все нормальные медики, не туристы, празднуют День Здоровья. Чтобы хоть в какой-то степени искупить свою вину перед главным врачом, Нина решает, что лекцию об отравлениях должны прослушать участники туристского сплава.

— Слушателей достаточно, на стадионе не собралось бы больше, – солидарна с коллегой Ада.

— Зачем нам лекция? И так засвидетельствуем, что прослушали хоть пять лекций и все на голодный желудок, – предлагает Костя.

— Мне стыдно обманывать. Очковтирательства не потерплю, – негодует Нина. — И так, слушайте. Пищевые отравления, как правило, случаются в теплое время года, когда продукты подвергаются...

Костя включил на полную мощность «Спидолу» и заглушил доктора. Но ненадолго. Здоровяк Вася отобрал транзистор, выключил.

— Тихо дети! Послушаем полезную лекцию.

Путешественникам пришлось мужественно выслушать наставления Нины. Зато дивногорцы были спасены и в эти часы на стадионе могли отмечать праздник без лекции.

Воскресенье выдалось жарким и солнечным. Пятый час, после короткой остановки, Мана несла плот с любителями экзотического отдыха. Компенсируя субботний марш – бросок в двадцать пять километров и усталость после него, теперь можно было спокойно нежиться на солнышке. Лежи на спине, забудь все на свете и смотри в бездонную синеву неба. Забудь, где ты, несет ли тебя быстрая Мана или волны небесного океана. Надоест смотреть вверх, повернись на бок и тогда перед тобой поплывет бесконечная панорама берегов. Причудливые отроги скал, поднимающие ввысь из воды, редкие открытые берега с лугами, никогда не кошенными и везде зелень. От желто - зеленой до изумрудной. В царстве тайги и неба убеждаешься, синий и зеленые – цвета самые распространенные в мире.

Когда становится нестерпимо жарко, можно скатиться с плота в прохладную воду, а потом догонять удаляющихся на плоту друзей.

Я лежал на спине, подложив руки под голову, и следил за плывущими в бездонном небе облаками. Мысли, словно стеклышки в калейдоскопе, перескакивали с одного на другое, выкладывая все новые картины. Представлял безбрежное синее море и парус на горизонте, вспоминал ночное свидание с Людмилой в красном отблеске костра. Она в это время на другом конце плота шепталась с Ниной – доктором, и другими подругами. После очередного купания, я пытался устроиться рядом, но Людмила проводила на прежнее место. Снова вытянувшись на спине, я окунулся в небесный океан, под монотонный шум реки и разговоры. К вечеру плот вынесло к самому интересному и опасному участку реки – к порогам. В мелководье они грозные и преодолеть их требуется большое искусство. Плоты часто разносит по бревнышку или опрокидывает, в лучшем случае накроет волной всех сплавщиков и вещи, после чего на плоту не остается ни одного рюкзака. Впрочем, острых ощущений хватает и при большой воде. Река в ущелье не широка, настоящие несчастные случаи редки. Правда, на берегу на большой гранитной глыбе, отколовшейся от скалы, красуется печальная надпись, сделанная шутниками несколько лет назад, «Здесь многие погибли. Склоним головы в их память!».

В нынешний сезон Мана еще не успела обмелеть, и на порогах оставались широкие протоки, позволяющие без происшествий миновать опасное место. Однако, Аполлонов, еще загодя дал команду всем надеть рюкзаки за спину, и встать на ноги, чтобы стоя перенести испытания судьбы. Я на всякий случай подошел к Люде, спасать её, если что.

Река лучше всякого лоцмана провела плот по одному из протоков без происшествия, вызвав у женщин вздох облегчения, а у парней разочарования.

— Меняются времена, – сокрушался Аполлонов. — Бывало, как стукнет внизу, подкинет плот вверх, вниз. Рюкзак под плотом, ты еще на плоту, сбоку камни, рядом кто-то барахтается в воде, ухватившись за камень, впереди крики «спасите!».

От порогов недалеко и до затона. Плот минует еще два поворота и выскакивает на широкий простор, спокойной воды. Мужчины берутся за весла, подгребают плот к берегу. Дальше Мана запружена бревнами. Путешествие на плоту завершилось. Плот причаливают, все выходят, снова рюкзаки за плечи и в путь. Около километра пешком в поселок Усть – Мана, откуда ночной автобус или попутные самосвалы довезут туристов до Дивногорска.

Я проводил Люду до подъезда её общаги.

— Устала очень. Спать хочу, умираю, – и поднялась на второй этаж. Я тоже усталый поплелся к себе.

Девять часов плыли, хоть раз пообщались бы! С другими стрекотала как сорока.

У родителей Людмилы

Походы, ночевки у костра сблизили нас. Люда оказалась домашней девчонкой, не похожей на мингечаурскую девятиклассницу Людмилу, которая на короткий срок отвлекла, от недоступной Светланы. Красноярская Людмила ни в школе, ни в техникуме с парнями не дружила, не была близка. Пропадала в библиотеке и в спортзале, играла за городскую баскетбольную команду, общалась больше с девчонками.

— Не встретился человек, с которым хотелось бы вместе идти по жизни, – призналась однажды.

— Мне гордиться, растопил твое холодное сердце?

— Не спеши.

— Спасибо за надежду, – ответил я.

С началом учебы в институте, встретившись однажды, в Красноярске, Люда привела познакомить с родителями. С мамой Агафьей Ермиловной и отчимом Иваном Степановичем, бабушкой Пелагеей Павловной. Добрая гостеприимная семья, без высшего образования. Всю жизнь работала на государство, и лишь чуть-чуть на себя, на небольшом участке у дома. Обычная средняя советская семья, ожидавшая лучшего будущего, если не себе, то детям, готовая терпеть любые лишения, лишь бы не было войны, которой запугана с юности. Первый муж Агафьи Ермиловны, отец Людмилы, Константин Грачев работал мастером на комбайновом заводе, в первые дни войны ушел на фронт и пал смертью храбрых, как сообщалось в извещении о его гибели.

Людмилиной семье я понравился. Ближе к вечеру нас с бабушкой послали перевезти кое-что из вещей, из старого дома на Бугаче, в город. В те годы дальний пригород Красноярска, и, отправившись туда к концу дня, рискуешь не вернуться. Нам позволили переночевать у Пелагеи Павловны, в случае, если задержимся.

В итоге, бабушка сыграла важную роль в продвижении наших любовных отношений. Оказалась современней, чем мы с Людой, более продвинутой в отношениях молодежи.

После затянувшегося чаепития, Пелагея Павловна вдруг вспомнила, что ушел последний автобус.

— Извините, молодежь, придется погостить у меня до утра. А вот как вас устроить… Ума не приложу. Все перевезли на городскую квартиру, и, кроме как на пол, положить некуда.

В доме всего две комнаты: маленькая кухня, она же теперь гостиная, и спальня бабушки, когда оставалась ночевать, и огромный зал, совершенно пустой. Если не считать, аккуратно сложенной в углу, горы зимней одежды, пуховиков, матрасов и разных не нужных в городе вещей, которые рука не поднимается выбросить.

Люда возмущенно выговорила бабушке, почему не отпустила, когда собирались встать из-за стола, если и положить некуда.

— Неужели ничего не ходит, девять часов только? – удивился я.

— И такси вряд ли поймаем, – прибавила Людмила и спросила. — А на электричке можно вернуться в город?

— До электрички сто верст. Расписание не знаю. На ковер постелю кучу перин и одеял, этого добра хватает.

Пелагея Павловна взялась стелить постель, повернулась к Людмиле и спросила:

— Вам как, вместе?

Люда удивленно посмотрела на бабушку, смущенно на меня, мы вопросительно друг на друга и на бабушку. Она поняла наше смущение, и снова обратилась к Людмиле.

— Раздельно, по углам? Или вместе?

Людмила смущенно молчала, я смотрел на неё, не решаясь принять решение. Бабушка повернулась ко мне.

— Боря, а ты что молчишь, не скажешь своего слова?

— Как Люда.

Больше вопросов Пелагея Павловна не задала и постелила две перины в стык, сверху, поперек, два огромных ватных одеяла и таких же размеров простыню. Достала еще одеяла укрываться, пожелала спокойной ночи и вышла.

— Что дальше? – спросила Людмила.

— Не знаю. – Я обнял её, попытался поцеловать, Людмила вырвалась.

— Ты, как дикая, – возмутился я.

— Принял решение, что будем делать?

— Спать.

Она молча потушила свет, и комната погрузилась в кромешную тьму. Сквозь узкие щели закрытых ставен, не прорывался ни один лучик с ночной улицы. Только по звукам шагов, я понял, сходила к двери и вернулась. Я протянул руки, пытаясь в темноте поймать её, она увернулась.

— Раздевайся и ложись. Я не смотрю, – после долгой паузы, прервала она тишину.

— Пожелала бы, ничего не увидела.

Я разделся и лег. Вскоре, услышал рядом ее дыхание, затем почувствовал теплоту тела, но она сразу же завернулась в одеяло, как в кокон. Я нашел ее губы, поцеловал. Ответила она не сразу. Как позже рассказала, долго боролась с собой, своими желаниями, пока решилась, и мы слились в долгом поцелуе. Мои руки тем временем разворачивали кокон, обнимая, нащупали защелки бюстгальтера и принялись расстёгивать, они не поддавались. Неожиданно, Люда приподнялась, легко расправилась с крючками, и, сняв бюстгальтер, кинула в сторону. Я целовал ее груди, шею, она оттаяла и отвечала на мои ласки.

В эту ночь мы познали друг друга, стали мужем и женой на все, отпущенные нам судьбой тридцать пять счастливых лет любви и полного понимания друг друга, пока Господь не призвал Людмилу к себе.

***

В классических романах, после достижения определенного уровня отношений, мужчина обязан жениться. Я форсировать события не пытался, предоставив всё течению времени. Люда не заводила разговора о свадьбе, понимала, жить нам негде.

После исторической ночи, в наших отношениях, мы с Людой продолжали встречаться, ходили в клуб, в кино, ездили на спектакли Красноярских театров. Тогда оставались ночевать у Людмилиных родителей на полу. Мама не предлагала ложиться вместе, не заводила разговора о наших отношениях и планах. В однокомнатной хрущевке, без нас трое.

Мои родители, познакомившись с Людмилой, остались довольны моим выбором. Жили они в двухкомнатной квартире, мама с папой занимали одну комнату, я с братом Олегом – вторую. Привести еще Людмилу?

Решили пока оставить всё как есть, продолжать узнавать друг друга. В Дивногорске комнату не снимешь, из Красноярска сложно добираться каждый день. Людмила не торопила, готова была ждать, я тем более. Пока она жила в общежитии в Дивногорске, и в Красноярске у родителей. В выходные дни мы частенько ночевали на Бугаче у бабушки и мечтали, когда заживем под одной крышей. Ждали, папе должны вскоре достроить квартиру в Куйбышеве, и мама уедет обустраиваться, а через несколько месяцев и папу отзовут в институт. Мы займем их квартиру.

***

С переходом отца из Мосгидэпа в Ленгидэп, ему, как и всем ленгидэповцам, работающим на строительстве Красноярской ГЭС, обещали квартиру в Ленинграде, светила она в далеком будущем. Мама переезд в Сибирь встретила с восторгом. Солнечных дней больше чем в Баку, чистый воздух, климат, всё понравилось. Через несколько красноярских лет, состояние здоровья, стабилизировавшееся на Волге и в Прибалтике, начало вновь беспокоить. Высокое давление, гипертония. К головным болям прибавилась стенокардия.

Здоровье мамы требовало согласиться отцу на неожиданное приглашение в Куйбышевский институт «Оргэнергострой» на интересную и самостоятельную работу. Оценили опыт участия в сооружении многочисленных гидротехнических объектов и проектных работах непосредственно на строительных площадках. Соблазнили и получением в ближайшие месяцы квартиры, в строящемся доме в Куйбышеве, при условии отработать на Красноярской ГЭС еще два года, но уже от института «Оргэнергострой».

Папа добросовестно отработал, отдав в общей сложности Дивногорску и гидростанции более пяти лет, а переехав в Куйбышев, продолжил трудиться в «Оргэнергострое» до окончательного выхода на пенсию. Гипертония и стенокардия продолжали мучить маму и в Куйбышеве. В новой, только - что полученной квартире, она прожила два года. В 1966 - м, в пятьдесят четыре года мама умерла.

Бетонщик и журналист

В отделе кадров, когда пришел переводиться в бетонщики, увидев в анкете не законченное высшее образование, не удивились, заметили, бетонщиками на стройке работают десятки романтиков с высшим образованием. Поэты, писатели, врачи, учителя. Приняли меня, как и всех, не имеющих строительной профессии, бетонщиком третьего разряда в комплексную бригаду Михаила Лесникова.

И вот, я в котловане, на дне, бывшей левобережной части течения Енисея, отгороженном от реки высокими насыпями – перемычками. Бригада укладывала бетон в будущую плотину. До нас экскаваторы и бульдозеры изрядно поскребли скальный грунт под основание плотины, но прежде, чем укладывать бетон, необходима еще большая ручная работа, которой я и занимался. Пройтись с ломом и киркой, отбойным молотком по основанию будущего бетонного блока, искать трещины в скале, долбить и крошить их, добираясь до целостного гранита, на который надежно ляжет бетон. Работа простая, но тяжелая и трудоемкая, пласты и куски гранита нелегко отрывались от монолита, имевшего трещины. Кроме долбления скалы приходилось плотничать, устанавливать деревянные щиты опалубки, отгораживать блок шесть на шесть метров, куда высыпался раствор бетона, и начинался непосредственно труд бетонщика – с помощью вибраторов, уплотнять его. В комплексной бригаде фронт работ широк. Чисто бетонщики работают на заводе, где готовят бетон. К нам его доставляли самосвалами. Довелось мне поработать и такелажником, пройдя краткосрочные курсы. В обязанности такелажника входило уметь, с помощью тросов и крюков, застропить груз, будь то щиты опалубки или бадья с бетоном, чтобы крановщик мог поднять их и перенести. Чаще приходилось принимать раствор бетона из самосвала в полутора кубовую бадью, а затем сигналить руками вира - майна крановщику, чтобы перенес ее в блок, и высыпал, а затем вернул обратно на площадку, куда подъезжают автомашины с бетоном.

Вместе со мной работали недавно демобилизовавшиеся из армии парни, многие, как я, раньше не державшие в руках инструменты, с которыми приходилось работать. Мне повезло попасть в одну из лучших на стройке бригад, возглавляемой Михаилом Лесниковым. Замечательным человеком, мастером на все руки, прирожденным воспитателем и учителем. Он терпеливо и понятно объяснял, что и как следует делать, делился своим опытом строителя. Годы спустя, ему присвоили звание Героя Социалистического труда.

Молодежь из бригады жила в общежитиях, деньгами особенно не интересовалась. Было бы что одеть, поесть, выпить пивка и сходить в клуб на танцы. Каждый испытывал искреннюю гордость причастности к одному большому делу, работают на величайшей стройке века. Товарищи по бригаде собрались, как на подбор. Володя Чернышев бывший сценарист Ташкентской студии документальных фильмов. По его сценариям снято несколько картин. Будущий писатель Василий Сергеев – автор нескольких книжек про сибирские новостройки. Михаил Огородников – учитель географии из Белгорода. В короткие минуты перекура велись очень интересные разговоры. Работали в три смены по 8 часов, практически в любую погоду, круглые сутки, со скользящими днями выходных. Лишь при температуре минут тридцать восемь, если еще ветер, дни актировали. Внутригородская радиотрансляционная сеть сообщала, автобусов в котлован не пойдут, за каждый не рабочий день заплатят по среднемесячному.

В свободное от смен время, если не было рядом Людмилы, я, зараженный примером моих товарищей по бригаде, «народников», стал вести записи, вроде дневника или записной книжки. Писал о товарищах, изредка приносил свои записи в местную газету «Огни Енисея». Снова увлекся фотографией, уж очень красивая природа и места, которые доводилось видеть в окрестностях Красноярска и Дивногорска. На зарплату бетонщика накупил дополнительную оптику к «Зениту», приобрел широкоформатные камеры «Искра» и «Москва - 4». Снимал больше Людмилу. Одну и с подругами. На пленэре и дома, изобретая разные варианты освещения. На фоне очаровательной осенней природы Людмила, или как я звал её, Людмилка, Люсетка, смотрелась сногсшибательной красавицей и конкурировала с окружающим нарядом осенней тайги. Если бы позволила посылать её снимки в журналы или газету, там наверняка их печатали бы.

Как-то я увидел Людмилу на строительной площадке нового жилого комплекса на берегу Енисея. Меня она не заметила, с развернутым в руках чертежом, продолжала горячо обсуждать что - то с прорабом и несколькими рабочими. Дальше, на заднем плане, топограф настраивал нивелир. Пропустить такой кадр фотографу, не уважать профессию. Я вставил телеобъектив, сделал несколько великолепных кадров и поместил в газете. Вместо обычной подписи, кто и что не снимке, назвал его этюдом «Здесь будет город заложен». Снимок украсил первую полосу газеты. Людмиле ничего не сказал, она увидела фото уже в газете. Возмутилась, обиделась, что не посоветовался с ней, мы едва серьезно не поссорились.

— Ты не великий художник, я не твоя натурщица. Выставляешь на всеобщее обозрение семейные снимки.

— Это не семейный снимок, а художественный сюжет. Даже не сюжет, а фотоэтюд. Кто на снимке не названы.

— В отделе меня поздравляли, хвалили, великолепно выгляжу на фото, а мужчины ехидничали, муж корреспондент, вот и публикует жену – красавицу.

Пришлось дать слово без её ведома не помещать фотографии, ни в газеты – журналы, ни на выставки. А я у меня как раз созрела идея два её снимка подготовить на готовящуюся краевую выставку художественной фотографии. Очень уж необычным был ракурс и контровой свет, позволяющий светится волосам и великолепно выделять силуэт классического лица.

Дома, против развешанных по стенам фотографий, не возражала. Во всех квартирах, где мы жили, стены были увешаны её (преимущественно) и моими портретами, к ним позднее прибавлялись фотографии сыновей.

Друзья, бывавшие в гостях, обычно восторгались нашей галереей, завидовали мне, выбрал не только умницу –жену, а еще фотомодель с врожденным художественным вкусом. Людмила на комплименты признавалась:

— Знали бы, какой ценой, получаются эти фотографии! Борька часами измывается надо мной, экспериментируя с композицией и со светом, «сядь так, сядь этак, поверни голову сюда, смотри туда».

— Главное, результат. А как ты мучаешь, когда снимаешь меня!

Людмила тоже пристрастилась к фотографии, особенно природы и меня, других моделей у неё не было, вот и снимали друг друга, соревнуясь, у кого снимок получился художественнее.

— Видели бы еще, сколько пленки и фотобумаги Борька изводит на варианты, а потом рвет на мелкие кусочки, прежде чем отправить в мусорное ведро!

Свое обещание не выставлять Людмилины фотографии на всеобщее обозрение я нарушил один раз, думаю, она не обиделась. Уступил настойчивым просьбам близких Людмилиных подруг Любы и Нины к десятилетию её ухода из жизни. Выставил коллекцию лучших снимков юной Людмилы в рубрике «Современницы» в «Одноклассниках» и «Фейсбуке», получил несколько сот доброжелательных отзывов и лайков.

***

В декабре 1962-го мне предложили перейти на постоянную работу в дивногорскую многотиражную газету «Огни Енисея».

Приглашению на штатную работу, хоть и в многотиражку, конечно, был рад, горд даже. Точила лишь мысль, гонорар не платят, зарплата в газете в три раза меньше, чем у бетонщика. Любимая будет получать на много больше. Услышав мои сомнения, Людмила пристыдила. «Мы же семья, одно целое. Какая разница, кто принесет денег больше».

В «Огни» меня позвали не фотокорреспондентом, а литературным сотрудником. Обязали, как и всех остальных, ежедневно выдавать «на-гора» не меньше 200-250 строк машинописного текста, а фотографии дополнительное хобби. Штатного фотокорреспондента не держали, все сотрудники умели снимать. Кто интересней, кто менее.

Писать пришлось обо всем, что поручал редактор, планировали на еженедельной летучке. В первые дни думал, редактор проверяет, в каких жанрах я больше сведущ, лучше получается, прежде чем окончательно определить моё амплуа. Вслед за репортажем с плотины, поручали корреспонденцию о работе хлебозавода, за ней статью на моральные темы о школьном воспитании, а затем я возвращался к поточной линии ремонта тракторных узлов.

Пришлось освоить печатание на, списанной из управления строительства, громадной «Башкирии». У каждого журналиста на рабочем столе громоздились печатные «Ундервуд, «Башкирия», «Оптима», на них мы писали, исправляли свои тексты, часто не придерживаясь форматирования и длины строки. После секретарь – машинистка Валентина перепечатывала наши тексты для редактора и линотипистки в типографии. Лишь Володя Мушастиков имел собственную современную портативную немецкую «Эрику».

Работу на пишущей машинке я освоил довольно быстро. В стране продолжалась «хрущевская оттепель» и гражданам разрешили иметь личные печатные машинки, а на предприятиях и организациях на ночь и в праздники их больше не опечатывали. Одно из московских предприятий освоило выпуск портативной «Москвы» в тяжелом деревянном футляре, и как только первая их партия пришла в Красноярск, я приобрел.

Три десятилетия пользования пишущей машинкой, в будущем помогли быстро освоить компьютер.

Газета требовала от каждого журналиста – ежедневно выдать общее для всех количество строк, а статьи небольшие, максимум 120 строк. Сегодня взял материал, завтра положи готовым к печати, редактору на стол. Не пришло вдохновение, не написал? Неси что-то другое, но важное и интересное. Газета не выйдет с белым пятном, за тебя некому его заполнить. И так каждый день, каждый день. Газета как прожорливый зверь непрерывно требует строчек, строчек и некогда остановиться, передохнуть.

Мои пейзажи, а, в основном снимки производственной тематики, охотно начали печатать в краевых газетах – «Красноярском рабочем», «Красноярском комсомольце». Вскоре и в московских «Советской России», «Строительной газете» и «Труде». Фотографии и расширенные тексты – зарисовки к ним, публиковал не ради гонорара, как когда-то, на заре журналистской активности в армейской газете. Радость испытывал, что напечатали, читатели увидят великолепные пейзажи, которые покорили нас с Людмилой, познакомятся с интересным человеком.

В «Огнях Енисея» все шло в газету, и я вскоре понял, никто не проверял, какие газетные жанры даются мне лучше. В практике небольшой газеты, журналист обязан разбираться во всем. Сотрудников в газете немного и должны быть универсалами. Название отделов существовало лишь для штатного расписания. Володя Мушастиков учил макетированию номера, и я иногда помогал ему. Работа в «Огнях» стала для меня школой, какую не прошел бы в большой газете.

Моей новой работе Людмила гордилась больше меня. Не надо больше комплексовать, когда спрашивают, а кто у тебя муж? Работяга. Бетонщик. Она никогда не признавалась, но я чувствовал, мечтала о другой работе мужа. Полюбив, поверила в мои творческие перспективы, в моё будущее. Зато, позже, когда начали печатать в союзных газетах, работал на телевидении, всегда гордилась мною. В Дивногорске, испытывала гордость за меня во время работы выездной редакции газеты «Правда». Когда я, за одним столом со знаменитыми журналистами и писателями участвовал в обсуждении очередного номера объединенной газеты «Правда – Огни Енисея», общался с К.М. Симоновым, Б. Полевым, Е. Рябчиковым, Л. Лиходеевым, легендарным поэтом 20 - х годов Александром Безыменским и кумиром молодых Р. Рождественским, мировыми военными фотографами Е.Халдеем и Т. Мельником, М. Альбертом, многими другими журналистами, которых знала вся страна. Меня, еще даже не студента факультета журналистики, принимали за равного.

Очередная победа над Енисеем

К весне 1963 года, после сложных расчетов и долгих дискуссий, сроки перекрытия Енисея, определили. Конец марта. Окончательно обуздать реку, направить Енисей в искусственно созданное для него бетонное русло через «гребенку», уже возведенного основания будущей водосливной части плотины. Оставшуюся часть русла, у правого берега, перегородить и создать новый – правобережный котлован, где можно будет продолжить возведение плотины и станционное здание ГЭС.

Оставалось завершить все бетонные работы в левобережном котловане, и подготовить к затоплению. Операцию назначили на период наименьшего притока воды в Енисее.

Работы в русле реки начались еще в 1958 году, с возведения в середине реки небольшого бетонного островка. Построили его мостостроители с помощью кессона. Опираясь на него, приступили к отсыпке перемычек, отвоевывая со стороны левого берега часть русла Енисея – будущий котлован. Отгородив скальными и земляными перемычками участок, из него откачали воду, и, в получившемся котловане, приступили к сооружению основания левобережной части водосливной части плотины. На этот раз предстояло повторить операцию в более сложных природных условиях.

***

С приближением знаменательного события, в истории Красноярской ГЭС, началось нашествие гостей на стройку. Кто только не побывал в Красноярске, на строительной площадке ГЭС! Редакторы главных советских газет «Правды» и «Известий» П.А.Сатюков и А.И.Аджубей, члены ЦК КПСС, академики, министры.

Освещать подготовку к предстоящему зрелищному историческому событию, прибыли десятки журналистов, специальные корреспонденты газет, радио, телевидения и киностудий из многих городов страны. После визита Сатюкова, газета ЦК КПСС «Правда» направила на стройку в Дивногорск выездную редакцию. В её состав включили известных писателей Бориса Полевого, Константина Симонова, Веру Кетлинскую, Роберта Рождественского, Евгения Рябчикова, Александра Безыменского, знаменитых фотомастеров Тимофея Мельника и Евгения Халдея, художников А.Н.Яр - Кравченко и Ореста Верейского, фельетониста Леонида Лиходеева и многих известных журналистов. Правдисты организовали выпуск объединенных номеров газеты с двойным названием: «Правда» – «Огни Енисея».

Две недели каждое утро Евгений Иванович Рябчиков, выполнявший обязанности ответственного секретаря редакции, проводил объединенную летучку, и мы, молодые провинциальные журналисты, получали неоценимую школу практической журналистики, опыт планирования газетного номера. Коллективного обсуждения предлагаемых идей и материалов, макетирования ближайшего номера.

Праздничному оформлению объединенных номеров способствовали известные художники Яр-Кравченко и Орест Верейский, знаменитые фотографы с военных лет Евгений Халдей и Тимофей Мельник, фотокорреспондент АПН Макс Альперт.

Я подружился с художниками, помогал им находить колоритные фигуры строителей для портретов, которые потом украшали газетные полосы. К рисункам знаменитых художников я готовил подписи от десяти до двадцати строк. Больше не давали места. На газетных полосах шла борьба за каждую строчку. На место в газете претендовали Борис Полевой, Константин Симонов, Сергей Залыгин, Леонид Лиходеев, Роберт Рождественский, Александр Безыменский, Геннадий Проценко, мои коллеги из «Огней» Олесь Грек и Володя Мушастиков.

Мне, как фотографу, полезную школу преподали Халдей и Мельник, готовившие снимки в нашей редакционной лаборатории. Раскрою один из секретов лабораторной стадии подготовки для газеты художественных фотографий тех времен, свидетелем, которого был.

Оригинальный снимок представлял темную воду Енисея, серое, затянутое облаками небо, не очень выразительный серый камень на переднем плане. На моих глазах мастера открыли свои архивы с фотографиями весеннего ледохода, затем подборку разного вида облаков, и с помощью аппликаций вклеили на снимок. Против облаков я не возражал, но плывущие по Енисею льдины в марте, вызвали у меня протест. Объяснили, я плохой журналист, если не обратил внимания, как лед по берегам незамерзающего прорана, время от времени отрывается и отдельные небольшие льдины плывут даже в тридцатиградусный мороз. В завершение «творчества», поднять выразительность снимка, в угол, на передний план, вклеили фрагмент заснеженного скального обломка. В итоге, в газете появился высокохудожественный снимок, который, занял бы достойное место и на выставке фотографий… Если бы не был склеен из фрагментов разных фотографий с помощью аппликации. В 1963 году о фотошопе еще не слышали. С переходом на цифровую фотографию, скомпоновать подобный снимок под силу, мало - мальски знакомому с компьютерной программой «Adobe Photoshop».

На праздник знаменательного события в истории гидростанции – перекрытие Енисея, пригласили московских корреспондентов коммунистических газет. Из ГДР – «Нойес Дойчланд» («Neues Deutshland»), Великобритании – «Морнинг стар» («Morning stаr»), Франции – «Юманите» («L`Humanite»), Италии – «Унита» «L`Unita», Югославии – Борьба («Борба»). Привезли журналистов в специальном вагоне, где они жили и питались двое суток. Все встречи и передвижения происходили организованно, с постоянно сопровождающими сотрудниками КГБ. Это был первый случай присутствия на красноярской земле иностранных журналистов в советское время.

В один из вечеров, состоялась встреча – фуршет иностранцев с подобранными строителями. Меня тоже пригласили. Правда, не как местного журналиста (я был один), а как мужа, сопровождающего красивую женщину, инженера – строителя Людмилу Грачеву. Без меня она не соглашалась идти. В газете о встрече не дали ни строчки. Нам с Людмилой поручили опекать англичанина и югослава. С газетой «Morning stаr» оба были знакомы, по статьям из неё в институте сдавали «тысячи» – переводили тексты преподавателю. Югославская «Борба» продавалась в центральных киосках «Союзпечати», печаталась на кириллице, многие слова понятны и любопытства ради, я изредка покупал, так что поговорить было, о чем. Оба корреспондента отлично говорили по-русски, и мы довольно интересно пообщались на общие темы, обсудили красоты сибирской природы.

23 марта, в точно назначенное время, под восторги кинооператоров, взорвали верхнюю насыпанную перемычку, отделяющую котлован от Енисея. Вода, начала медленно, а затем все быстрее и быстрее затоплять котлован. На следующий день взорвали нижнюю перемычку, ограждающую от Енисея. Накопившаяся со вчерашнего дня в котловане вода, ринулась в основное русло реки. В оставшемся, суженном проране у правого берега, ширина реки составляла теперь всего 34 метра. Проран и предстояло на следующий день закрыть. Перекрыть, на языке строителей, создать новый котлован, откачать из него воду и начать укладку бетона в основание второй части плотины – станционной.

Главное событие состоялось 25 марта. Погода словно старалась приободрить строителей. День выдался морозным, но солнечным. На плотине, с левого берега собрался весь свободный от работы Дивногорск. Приехавшие на плотину, Людмила с подругами, попали в кадры 50 - серийного документального фильма «Летопись полувека». Позже, при каждом повторе юбилейного сериала, когда показывали год 1963-й, Людмила обзванивала друзей, напоминала, что можно увидеть репортаж о знаменательном дне перекрытия Енисея, Дивногорск, и её юной, в рабочей телогрейке и шапке – ушанке.

В 10 часов утра с первого 25-ти тонного самосвала в проран сбросили скальные глыбы, на одной из которых красовалось историческая надпись: «Покорись, Енисей!». Это была вторая историческая скальная глыба, призывающая реку покориться человеку. Первую, с тем же призывом «Покорись, Енисей!», сбросили в реку 8 августа 1959 года, в день, когда строители «вошли в воду», начав отсыпку перемычек левобережного котлована. К 25 марта 1963 года половина Енисея покорилась, теперь приступали к оставшейся части.

И наступление началось! С обоих берегов подъезжали самосвалы с бетонными кубами и тетраэдрами, скальным грунтом. Тому, кто не видел собственными глазами ход операции, может показаться, не так уж сложно остановить речной поток в 34 метра шириной, когда для реки параллельно проложен другой путь. Сложно! Не так просто остановить непослушный поток воды. Гидрологи дали справку: расход воды в день закрытия прорана составлял 560 кубических метров, скорость течения 3,3 метра в секунду.

После завершения операции по переносу русла реки, объединенная газета «Правда – Огни Енисея» сообщила некоторые цифры, которые приведу, для представления масштаба выполненного. Для закрытия прорана потребовалось отсыпать 3023 кубометра скальной породы, 1710 негабаритных глыб, 1046 тетраэдров и 2121 бетонных кубов, свыше 700 кубометров песчано – гравийной смеси. Для перевозки всего этого материала с обоих берегов задействовали 110 самосвалов, среди которых 22 двадцати пятитонных МАЗа, и почти шесть с половиной часов работы.

В 14 часов 50 минут (В Москве было 10.50) в Штаб перекрытия позвонил Никита Сергеевич Хрущев, поздравил сибиряков со знаменательным событием в жизни стройки. Начальник строительства Андрей Ефимович Бочкин доложил, что через два часа Енисей будет перекрыт.

Слово данное Н.С. Хрущеву гидростроители сдержали. В 17 часов 30 минут начальники основных сооружений левого берега Г.Т.Горлов и правого берега А.Ф. Сычев обнялись в центре перемычки. Перекрытие Енисея завершилось.

В газете «Правды», две мартовские недели, каждый день под материалами из Красноярска, в алфавитном порядке фамилий знаменитых журналистов и писателей красовалась и моя. Я гордился этой честью. Позже, в Университете, опыт работы выездной редакции газеты «Правда» я взял темой для диплома.

Гости Дивногорска

Строительство величайшей в мире ГЭС, как характеризовали стройку центральные газеты, радио и телевидение, привлекало гостей со всей страны. Иностранцы тоже горели желанием побывать в центре «загадочной» Сибири, посмотреть, что там возводят русские, но Красноярск до Перестройки оставался закрытым для иностранцев городом.

Лишь однажды, после приема пяти журналистов коммунистических газет на перекрытие Енисея, 7 июня 1964 года разрешили Секретарю СЕПГ из ГДР посмотреть стройку и принять участие в митинге дружбы народов.

Мне поручили сделать фоторепортаж о пребывании немецкой делегации. Побывав с немцами в котловане и на плотине, понаблюдав за ними, показалось, стройка не произвела впечатления на Вальтера Ульбрихта. Судя по реакции, его не интересовали технические показатели будущего гиганта гидроэнергетики, и сами строители, жители города. Вероятно, он не собирался посещать город гидростроителей, не был готов, а в ЦК КПСС, в запланированную поездку по Сибири, неожиданно включили и Красноярскую ГЭС. Дивногорцы, впервые видевшие иностранцев, проявляли максимум доброжелательности и радушия, охотно беседовали с немецкими корреспондентами, сопровождающими своего вождя, дарили кедровые веточки с шишками, пакетики орехов и значки с Лениным.

Другого высоко поставленного гостя, Фиделя Кастро, неожиданно пожелавшего по пути из Северной Кореи, во время остановки самолета на дозаправку, встретиться с красноярцами, в город не пустили. Торжественную встречу и митинг устроили прямо в аэропорту, на летном поле. В истории эта встреча осталась многочасовым выступлением кубинского вождя перед красноярцами.

Поездка Ф.Кастро в СССР проходила в атмосфере строжайшей секретности. На территории областей и республик Советского Союза за обеспечение безопасности Фиделя Кастро и немногочисленной кубинской делегации лично отвечали головой первые секретари областных и республиканских комитетов компартии. За те 38 дней, с конца апреля до начала июня, что продолжалась поездка Фиделя по СССР, он совершил уникальный марш – бросок от Северодвинска до Самарканда, который до него и после не делал ни один из иностранных и советских лидеров.

О том, что Ф. Кастро будет и Красноярске, не сообщалось. Поэтому, ни я, ни коллеги из краевых газет, не приняли участие во встрече и митинге, а довольствовались впечатлениями очевидцев встречи, писать о которой не разрешили. Лишь через сорок лет краевая газета «Красноярский рабочий» (29 июля 2004 года) опубликовала воспоминания тогдашнего журналиста «Советской России» Коминта Попова.

«13 мая самолет с прославленным героем острова Свободы, как тогда именовали Кубу, и сопровождающими его высокими гостями из Москвы, совершил кратковременную посадку в аэропорту Красноярска. Узнав о предстоящем визите в наш край столь колоритной личности, туда мигом устремилась многочисленная пишущая, снимающая и вещающая братия. Поспешил в аэропорт и я, в ту пору собкор газеты «Советская Россия».

И хотя все мы знали гостя по многочисленным фотографиям в центральных газетах, увидеть героя кубинской революции вот так, в двух шагах, живого и улыбающегося, было чрезвычайно интересно. Высокий, плечистый, с густой черной бородой, в знакомом всем берете, короче говоря, красавец мужчина! – он производил неизгладимое впечатление. В процессе общения с красноярцами Фидель Кастро передал привет жителям края и выразил сожаление, что не сможет ознакомиться с городом. Секретари крайкома партии В. Ф. Гаврилов-Подольский и П. Г. Макеева как могли коротко рассказали ему об огромных природных богатствах Сибири, о бурно развивающейся промышленности в крае, о сооружаемой Красноярской ГЭС, которой суждено стать самой мощной в мире. Воспользовавшись паузой, заслуженный художник РСФСР В. И. Мешков подарил Фиделю Кастро несколько своих картин. Было видно, что они гостю понравились, он тут же пригласил художника совершить поездку на Кубу со своими картинами». Никакой информации о выступлении Ф.Кастро в Красноярке, так и не появилось.

Еще о почетных и знаменитых гостях. Часто приезжали по делам, а может просто на экскурсию ответственные работники ЦК партии и Совмина, часто бывал Министр энергетики и электрификации СССР Петр Степанович Непорожний, проталкивая в жизнь идею своей докторской диссертации о непрерывной подаче бетона в тело плотины по транспортеру прямо с бетонного завода.

Часто случалось, что, будучи в котловане, на плотине, на других объектах, мне доводилось отвечать на вопросы гостей, рассказывать о будущей гидростанции и необычном судоподъемнике из нижнего бьефа Енисея в водохранилище, называемым морем. Однажды случилось провести экскурсию для полного состава Государственного симфонического оркестра под руководством главного дирижера Константина Иванова, заглянувшим на стройку, возвращаясь с гастролей в Америке. Встретил случайно, и познакомился на плотине с группой белорусских поэтов Яковом Хелемским, Петрусем Бровкой, Максимом Танком. Встречался с поэтом – песенником Львом Ошаниным. Жаль, встречи эти были короткими и пообщаться по-настоящему не удалось. Говорил больше я. Они слушали мой рассказ о будущей гидроэлектростанции, как будут подниматься через плотину теплоходы в верх по Енисею.

Кто-то из гостей с похвалой отозвался обо мне, как экскурсоводе, и районное отделение общества «Знание», не уведомив, включило меня в свой актив экскурсоводов. Совмещая выполнение редакционных заданий, иногда я проводил экскурсии для гостей. Теперь уже по просьбе общества «Знание», и за экскурсии платили.

Из интересных гостей, любопытных встреч, запомнилось знакомство с прославленной ткачихой из Вышнего Волочка Валентиной Гагановой, чье имя в 60 - х годах гремело по стране. Валентина являла пример плакатного рабочего – передовика производства, рожденного в отделе пропаганды и агитации ЦК КПСС, будущего Героя Социалистического труда, члена ЦК КПСС, депутата Верховного Совета СССР. В день нашего знакомства, женщина недалекая, малообразованная, но очень обаятельная, с типично русским лицом, и постоянной улыбкой. Она уже научилась произносить коммунистические лозунги, призывать добросовестно трудиться каждого на своем рабочем месте.

Никогда не забуду, как довелось сопровождать Юрия Алексеевича Гагарина по городу и строительству. Первый космонавт, любимец народа, весь день 25 сентября 1963 года посвятил Дивногорску.

Вместе с первым секретарем ЦК ВЛКСМ С. Павловым, они побывали на нескольких строительных объектах, посетили молодежные бригады бетонщиков, славящиеся своими трудовыми успехами. Вместе с бригадой имени А. Матросова, Гагарин принял участие в укладке первого кубометра бетона в станционную часть плотины Красноярской ГЭС. Гагаринскую лопату, которой космонавт подавал бетон, как дорогую реликвию, сохранили в бригаде на память о незабываемом дне. Ребята рассказали Юрию Алексеевичу, что у них в бригаде «работает» А. Матросов и его заработок они перечисляют в детский дом. Гость охотно фотографировался на память с ребятами из других бригад, дал согласие бригаде плотников – бетонщиков Ивана Голева, быть включенным в коллектив почетным гидростроителем.

Побывал космонавт в школе-интернате, встретился с дивногорскими художниками. Я весь день находился в окружении Гагарина. Его ни на секунду не оставляла толпа журналистов краевых и центральных газет, горожан, свободных от смены, желающих вблизи увидеть первого в мире космонавта. В отличие от других именитых гостей, Юрий Алексеевич был очень искренним, охотно общался, отвечал на вопросы, доброжелательно пожимал руки взрослым и детям, сумевшим протиснуться к нему вплотную.

Меня непрерывно сжимала, толкала толпа, коллеги, и еще здоровенные дядьки из охраны. Сделать в таких условиях отличный исторический фотоснимок никак не получалось. Я извел всю пленку в двух фотоаппаратах, из полусотни снимков, достойными получилось лишь два, которые я опубликовал в газете и в нескольких книгах, посвященных истории строительства гидростанции.

Бетон и люди

С первых дней работы в «Огнях Енисея», я понял, главное на стройке бетон. Всё связано с ним. О бетоне говорят, считают кубометры и скорость укладки, решают проблемы качества и времени затвердевания, его надежности. Если разговор заходит об автопарке, то опять с позиции, как автомобилисты могут быстрее и больше бетона доставлять в котлован, в подготовленные блоки. Разговор об инертных материалах или заводе железо – бетонных изделий, опять все сводил к бетону.

Проектировщики за десять лет до стройки на Енисее, пытались внедрить технологию непрерывно-поточного бетонирования при строительстве Иркутской ГЭС, но там практики решительно отвергли прогрессивную технологию. Докторская диссертация Министра энергетики и электрификации СССР П.С.Непорожнего была посвящена «непрерывке», и теперь, он всеми способами лоббировал внедрить новый способ на Красноярской ГЭС.

Руководство стройки разделилось на новаторов и консерваторов, вернее, так поделили мы, журналисты. А.Е. Бочкин спорил с Министром, не поддерживал его и авторов проекта из Ленинградского филиала «Оргэнергострой». Доказывал, не может позволить одновременно экспериментировать и выполнять напряженные графики строительства. Сроки ввода в эксплуатацию первых двух гидроагрегатов, уже определены и у него, как начальника строительства, на счету каждый день.

Конечно, такая позиция А.Е.Бочкина не нравилась ни министру, идеологу внедрения новой технологии, ни партийным органам. За строптивым начальником строительства закрепили кличку консерватора.

Теоретически, «непрерывка» – колоссальное облегчение труда бетонщиков, сокращение сроков строительства, против применявшейся традиционной технологии. Прямо с бетонного завода ленты – транспортеры, двигаясь в галереях, будут доставлять бетон нужной консистенции прямо в блок – шатер, где он по хоботам подастся в нужное место на подготовленное основание, и его тут же начнут разравнивать и уплотнять механические вибраторы, закрепленные на телескопической стреле специального бульдозера.

Министр стремился превратить строительство Красноярской ГЭС в полигон, откуда новая технология доставки и укладки бетона распространится по всем большим стройкам страны. В проекте всё выглядело великолепно. На практике, монтаж галерей затягивался, конструкции с заводов – изготовителей запаздывали, отставало сооружение бетонного завода непрерывного действия.

Журналисты редакции обязаны выступать за прогресс, но не признать правоту начальника строительства невозможно. Только проверенный способ обеспечивал выполнение решения ЦК КПСС – пустить в эксплуатацию первые два агрегата ГЭС в срок.

После долгой войны практиков – ретроградов и прогрессивных теоретиков, начальник Красноярскгэсстроя А.Е. Бочкин, скрепя сердцем, выделил для эксперимента небольшой участок непрерывно-поточной укладки бетона. Собрали коллектив энтузиастов, участок этот из Управления основных сооружений. объявили комсомольско-молодежным. Начальником назначили умелого организатора, по - современному, великолепного менеджера, Виктора Васильевича Плисова, бывшего секретаря городского комитета комсомола, в будущем Председателя исполкома Красноярского краевого Совета народных депутатов. Молодежь активно взялась за внедрение новой технологии. Ребята дневали и ночевали на участке, однако первые уложенные блоки бетона, пришлось разобрать. Качество бетона, уложенного в тело плотины, не отвечало требуемому. «Ретроград» А.Е.Бочкин оказался прав: новая технология еще не была отработана. Продолжать эксперимент – отрывать технику, материальные ресурсы и людей от основной задачи на этот год.

Одним из старших прорабов на экспериментальном участке работал мой приятель по «Огням Енисея», журналист Олесь Грек. Когда-то он окончил Киевский Университет, а в Дивногорске вечерний техникум, и, оставив газету, пошел мастером в котлован.

На стройке Олесь вырос в опытного инженера – практика, построил Красноярскую ГЭС, и позже переехал на Саяно – Шушенскую, где тоже работал прорабом. Как опытного гидростроителя, его командировали помочь возводить гидротехнические объекты, дружественным нам, в те годы, народам Кубы и Вьетнама. Уйдя в «народ», он сделал замечательную карьеру инженера, а продолжая писать, стал профессиональным писателем.

В 2015 году, встретившись с Олесем в Саяногорске, куда меня пригласили на празднование 60 - летия «Красноярскгэсстроя», не мог не вспомнить своего университетского преподавателя М.И.Давидсона, рекомендовавшего будущим писателям идти в народ, а не в газетную журналистику. О. Грек сегодня член Союза писателей, автор дюжины собственных книг и участник различных литературных сборников.

Мой вклад в возведение Красноярской ГЭС, намного скромнее, хотя на юбилее и мне вручили Памятную медаль строителя. К 1972 году, когда Государственная комиссия приняла, гидростанцию со всеми 12 агрегатами в постоянную эксплуатацию, в тело плотины, и всех служб, было уложено около шести миллионов кубометров бетона. В укладке нескольких тысяч кубов, я принимал непосредственное участие, работая в комплексной бригаде будущего Героя Социалистического труда Михаила Лесникова, а затем помогал строителям критическими статьями в газетах решать проблемы, тормозящие сооружение гидротехнического комплекса.

Дивногорск получает статус города

Поселку строителей, в рамках городского района Красноярска, с каждым днем становилось тесно, и он получил статус города Дивногорска. Партком и объединенный построечный комитет профсоюзов потеряли над многотиражной газетой власть. Газета стала городской, органом горкома ГКСС и горисполкома. Журналистами теперь руководил отдел пропаганды и агитации Дивногорского городского комитета партии. И хотя газета получила новый статус, решение проблем строительства, осталось основной темой публикаций, только работа журналистов усложнилась. Со сменой власти над газетой, мы оказались меж двух огней,

Для строителей, главным по-прежнему оставалось всё, связанное с возведением плотины и гидроэлектростанции, а горком партии требовал основное место в газете уделять публикациям на социальные темы.

Любимое изречение Деда, как в глаза и за глаза, называли начальника строительства Андрея Ефимовича Бочкина, «Первым делом самолеты» не соответствовало новым требованиям. Позже, когда намеченные сроки пуска первых агрегатов оказались под угрозой срыва, горком развернулся на сто восемьдесят градусов, и скомандовал газете всю «бытовку» временно отложить, заниматься лишь тем, что способствует решению основных задач строителей.

***

Нерешенных проблем в быстрорастущем городе возникало постоянно несметное количество. Справлялись с одной, возникали новые, и так без конца; газетчикам было, о чем писать. Руководство строительства оставалось довольно газетой. Она реально помогала решать производственные вопросы, избавляла от решения многих проблем. Газетчики организовывали соревнование, подводили итоги, прославляли передовиков, разоблачали бюрократов, через коллег в других городах решали задачи с поставками необходимого оборудования.

Строители, жители города, любили газету и часто предпочитали её краевым и центральным. Авторский актив набрался огромный, редакцию заваливали письмами, авторы звонили, приходили, делились проблемами и предложениями, как их решить. За авторов не очень грамотных, или не умеющих четко выразить свою мысль, писали мы, штатные журналисты. Это в традициях советской печати, освященной ленинским указанием, на одного штатного автора должны приходиться десятки и сотни нештатных корреспондентов. Вспоминая о периоде сотрудничества с армейскими газетами, я уже рассказывал о пресловутых сорока и шестидесяти процентах. Конечно, у «Огней Енисея» имелись и многочисленные профессионально пишущие авторы. Но больше, начинающие литераторы, преимущественно поэты. Среди добровольцев – комсомольцев, приехавших на строительство крупнейшей в мире ГЭС, их большинство. Восторги, переполнявшие молодежь, выливались на страницы рукописей, рискующих превратить «Огни» в литературный альманах. Но газета оставалась прежде организатором масс, помощницей строителям, и лишь раз в неделю отводила полосу под опусы будущих гениев.

В штате редакции пишущих сотрудников было немного. Олесь Грек, как и я, занимался строительно – промышленной тематикой, заваливал газету своими репортажами и очерками, постоянно перевыполнял план по количеству требуемых строк. К сожалению, вместе мы поработали недолго, он ушел в «народ» – прорабом в котлован. Глубоким анализом и убедительностью отличались материалы Вани Шулинина, писал он долго и мало, но ему прощалось не выполнение требуемого количества строк. Профессиональный историк, журналист и поэт Володя Зыков, поменял работу в краевой газете «Красноярский комсомолец» на «Огни», чтобы оказаться ближе к огромной стройки. Писал больше на морально – этические темы. Много и очень хорошо писала на темы культуры и писем читателей Нелли Григорьян. Славился своими репортажами Саша Паращук, с ним я подружился в компании Людмилы, еще работая в геодезии, а потом бетонщиком в котловане. Когда пришел в газету, он в основном занимался выпусками радио газеты «Говорит Дивногорск», писал мало, строчек от него не требовали. Звездой дивногорских газетчиков общепринято и справедливо считался Володя Мушастиков – ответственный секретарь по штатному расписанию, но, как и все сотрудники, репортер, аналитик, обозревать и т.п. Еще он, в единственном лице, представлял корреспондентский пункт Красноярского краевого радио, имел переносной репортерский магнитофон, весом в семь килограммов, очень помогающий на оперативных совещаниях на строительных объектах. Шеф ежедневно требовал энное количество строк и с него. Позже всех пришел в редакцию Ваня Казюрин. Он больше специализировался на фотографиях и материалах на партийную тему, которую вел Алексей Михайлович Бобриков заместитель редактора. К Бобрикову, как и к редактору, Серафиму Петровичу Баранову, обращались по имени – отчеству. Обоим далеко за пятьдесят, всем остальным едва исполнилось тридцать.

Редактор писал редко. Передовицы, отчеты с различных совещаний, откуда приносил идеи будущих статей и выступлений. Порой неделями не выдавал ни строчки. Немногим больше писал Бобриков, ему приходилось пропадать на мероприятиях в краевых органах власти, на общестроительных планерках и оперативках, присутствовать на партийных собраниях, сидеть свадебным генералом на разных торжествах.

На перегруженность работой никто не жаловался. Все были молоды и полны энергии. К тому же, знали, у Серафима Петровича лежит пачка писем и заявлений журналистов с разных концов Союза, желающих приехать работать в газете на любых условиях, жить в палатке, получать мизерную зарплату, лишь бы участвовать в строительстве крупнейшей в мире гидростанции. Редактора пока удовлетворял имеющийся коллектив. Но, время от времени, напоминал о потенциальных конкурентах. Требовал не одни строчки, а не забывать и о содержании. Устраивая разнос, Баранов порой грозился выгнать и тогда для убедительности вытаскивал из стола и показывал письма желающих сменить нерадивого.

— Вон сколько, желающих на ваше место, видите!

Засиживались в редакции допоздна. Редактор, единственный имел семью, но и он не уходил раньше семи, а то и позже, пока не приносили готовый оттиск завтрашнего номера.

6 августа 1965 года из Ленинграда в Дивногорск, морским путем с первыми двумя рабочими колесами для гидротурбин, прибыл лихтер «Лодьма». На торжественную встречу, на небольшой пятачок причала, пришло руководство стройки, сотни строителей. Среди встречавших был и, посетивший в этот день город, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Анастас Иванович Микоян. С ним у меня случился курьез. С началом митинга началось движение толпы и меня вытолкали прямо на Анастаса Ивановича, да так, что я невольно наступил ему на ногу. Я, конечно, извинился, он улыбнулся, что-то сказал, но я не расслышал в общем шуме. Понял, он не рассердился.

Через несколько лет тем же водным путем доставили рабочие колеса на строительную площадку Саяно-Шушенской ГЭС, что выше Дивногорска по Енисею. Экономисты считают, одной этой операцией окупило себя строительство судоподъемника на Красноярской гидроэлектростанции. Он проработал недолго, но сыграл важную роль. Не будь водного пути от Ленинграда до Саяно-Шушенской ГЭС, для доставки гигантских рабочих колес турбин, пришлось бы создавать специальное производство рядом со строящейся станцией. Собирать их непосредственно на рабочей площадке ГЭС, для сварки, термообработки и других технологических операций.

Рабочий класс строителей ГЭС

В воскресный июльский день мы с Людмилой спустились в нижнюю часть города и вышли на берег. Она собралась проверить, открылся ли купальный сезон, много ли сегодня смельчаков лезть в воду, поступающую с тридцати метровой глубины водохранилища. Выше плотины верхний слой воды успел уже прогреться и там купались, но добираться туда из жилой части города далеко.

Прошлым летом я купался в городе, здесь температура Енисея не поднималась выше 13 - 15 градусов. Люда с Андреем загорали на берегу.

Возле пляжа встретили шумную компанию во главе с коллегой Мушастиковым, и двумя знакомыми южанами. Бетонщик, одессит Валера Звонов, и прораб второго управления УОС Мовсесян, энергично жестикулируя, о чем-то спорили с Володей. Увидели Людмилу и меня, подошли поприветствовать. Дивногорск город небольшой и все друг друга знают.

Зачинщиком спора был Валера, накануне возвратившийся из отпуска в Одессу, и теперь высмеивал Гургена с Володей, называвшими водохранилище, еще не построенной Красноярской ГЭС, морем.

— В Одессе море, а здесь просто запруженная река.

— С морем, глубиной в семьдесят метров, не готов был смириться и Володя. Его поддержала Людмила. — Такой глубины в Черном море даже нет.

Она остановила спорщиков.

— Валера, объясни лучше, чем тебя так притягивает Дивногорск?

—Думаешь, я знаю… Случайно оказался. Не обивал пороги райкома комсомола, требуя путевку на Всесоюзную ударную. Дисциплина армейская надоела, а тут предложение – кто поедет на строительство ГЭС, демобилизуют досрочно. Мне хоть к черту на кулички, лишь бы скорее кирзачи сбросить и форму. Так ваш покорный слуга и первый нарушитель армейской дисциплины «по велению сердца» оказался в Дивногорске. Думал, получу паспорт, наскребу на шкарята приличные, и отдам швартовые в Одессу – маму. А тут кореша подобрались, так и остался. Приехал домой, побыл немного, и потянуло обратно. Вчера из второго отпуска вернулся.

— Сибиряком стал, теперь не уедешь. Женишься на сибирячке, – заметил я.

— Еще чего! Ты, видимо, не читал высказывания Чехова о сибирских женщинах. Я придерживаюсь его мнения. Женюсь только дома, на одесситке. Пустим ГЭС – и шабаш, домой поеду.

Мушастиков не упустил случая разговорить Валерку, и для затравки поддел:

— Имеешь в виду чеховское «Сибирские женщины холодны, как сама сибирская природа»? Не совсем так он говорил, – наврал тебе кто-то, не внимательно читавший Чехова, а ты повторяешь. Сам-то не открывал Чехова!

— Я, не читал Чехова? – вспыхивает Валерка. — Считаешь, рабочий класс детективчики одни почитывает? Четырнадцати томное собрание сочинений, том тринадцатый «Письма», страница… Страницу забыл, я подчеркнул строчки, вернемся в общагу, покажу.

— Мог и страницу любую назвать, Володька все равно поленится проверять, – вмешалась Людмила.

— Много ли в Дивногорске коренных сибирячек? Все приезжие.

— Людмила местная. Коренная красноярская, – замечает Володя, показывая на Людмилу. — И не она одна!

Валерка достал пачку «Кэмела», протянул Гургену.

— Курил такие?

— Кубинские? – рассмотрев пачку, спросил Гурген.

— Темнота! – возмутился Валера. — Американские! В порту у бича за трояк взял.

В те годы Кишинев, и Ленинград еще не выпускали лицензионных сигарет, и пачка «Кэмела» или «Мальборо» были диковинкой, мечтой читателей романов из журнала «Иностранная литература».

Гурген закурил и сразу закашлял. Он практически не курил. Володя отобрал у него сигарету, потушил, убедившись, что надпись на ней осталась, спрятал в свою пачку болгарской «Стюардессы».

— Зря дал ему, не курит ведь, портит только.

— Пусть попробует, что такое «Made in USA», – широким жестом Валера предложил и мне сигарету.

— Нынче в каждой книжонке про пижонов и шпионов обязательно поминают «Кэмел» или «Кент», как и прочие аксессуары, свидетельствующие об «American way of life». А сигареты так себе, ничего особенного, – снисходительно заметил Валера.

— Что, по-иностранному, провякал? – откашлявшись, спросил Гурген.

— «American way of life»? – Американский образ жизни.

— Посмотрите на него! – Удивился Володя. — Стоило съездить в Одессу и уже заговорил на английском.

— «American way of life» я и раньше знал. Заходим с парнями в бар на Дерибасовской, сидим, пиво потихоньку тянем, толкуем за жизнь и все такое. Где нахватался культуры? – Удивляются кореши. — Неужто в Сибири, на комсомольской стройке? Или там всех заставляют учиться? Я им: на работе и в общаге с писателями общаюсь. Поневоле ученым станешь!

— Тоже мне ученый, валенок сибирский! – засмеялся я. — Удивляюсь, что кореши заметили сдвиг в твоих познаниях мира. Второй год с Володей уговариваем пойти в вечернюю школу и все бестолку.

— Семь классов хватает. Зарабатываю больше вашего. Расскажите, лучше, как тут жили без меня, какие новости, кто с кем дрался, кто женился.

— Правильно, Валера, на фига учиться! Ученье сокращает и так нашу короткую жизнь, а вокруг столько соблазнов! – поддел приятеля Гурген. — Драться без тебя некому, а если кто и женился, – нам не доложили. Не Одесса! Пять «Волг» и дюжину мотоциклов не нанимаю на свадьбу

— Лариса из тридцать седьмого общежития интересует? – уточняет Людмила. — Она еще не вышла. Недавно в клубе, с тем же парнишкой из итээровского общежития, видела.

— Наведу порядок! На плотине, что нового? Поднимается? В самолете летел, думал, первым делом махну в котлован, гляну, что там без меня наворотили, а пришел в общагу, кореши налетели: самогон домашний ставь! Словно я не из Одессы, а из какой-нибудь Черно - Глушицы приехал. Темнота! Пришлось в магазин бежать.

— На работу с понедельника, завтра?

— Со вторника. Мог еще погулять, покупаться на море, не вытерпел, потянуло. Завтра съезжу в котлован, посмотрю, как в бригаде.

— Без Ларисы соскучился, вижу, – подколол Володя.

— Еще чего! Это вы, интеллигентики, на первое место женщину ставите. Для меня важнее работа, выпивка хорошая, а уж женщины – на третьем месте.

Парней, похожих на Валерку, я встречал на стройке много, изучил достаточно.

Вспомнился героический сюжет с утопленным «МАЗом», который я так и не использовал в «Огнях». Собирался сделать из него художественный рассказ, но газетная текучка затянула, потом переезд, переход на телевидение. Теперь, просматривая старые архивы к мемуарам, неожиданно наткнулся.

…После улицы бытовка напоминала баню. Сквозь пелену пара не сразу увидел, лежащего на лавке, полуголого парня в собачьей дохе. Вокруг самодельной электроплиты – козла, сушились ватные брюки, куртка, сохло белье. Парень лениво поднял глаза на меня, и снова закрыл. Я собрался представиться, в этот момент дверь бытовки отворилась, вместе с облаком холодного воздуха, ввалился бригадир и узнал меня.

— Бэ Михайлов! Тут как тут.

— А как же.

— Зря прискакал. Парень не очухался. Не хрена в газете трепаться о случившемся.

Скрипнула дверь, и на пороге появились двое парней в промасленных фуфайках.

— Корреспонденты уже пронюхали, – сказал им бригадир, показывая на меня.

— Хотели шито – крыто. В котловане ничего не скроешь, – заметил один из вошедших.

— Из какой газеты? – обратился второй ко мне

— Наш, из «Огней», – заметил бригадир.

Второй парень решительно шагнул ко мне, схватил за отворот воротника, блеснув зло глазами, потащил к двери.

— Вали отсюда, корреспондент, пока кости целы. Понял?

Я вывернулся и отскочил к стенке. Теперь тыл оказался в безопасности.

— Чего тебе! Смотри, свои кости собрать успей, – отводя его руки, грозно произнес я, и сделал страшную рожу.

Встретив отпор, парень опешил. Ростом он ниже и моя позиция в этот момент была лучшей, хотя их трое. Правда, бригадир, вряд ли поддержал бы парней. Я приготовился в крайнем случае, фугануть парнишку в солнечное сплетение, не дожидаясь, пока тот решиться что-то предпринять.

— Отстань, Славка, – миролюбиво заметил бригадир, обратившись к коренастому, что полез на меня. — Отошьешь его, другие прилетят.

— В чем дело, парни? – миролюбиво заметил он. — Я ведь толком ничего еще не знаю. Знакомый водитель ни свет – ни заря позвонил. Дуй, говорит, в котлован на четвертый участок. Парень под лед нырял за утонувшей машиной. Это же геройство, в такой мороз и в воду. А вы набросились.

— Сволочь, водитель этот! – выматерился один из парней. — Просили растрезвонить!

Герой происшествия продолжал дремать, время от времени открывал глаза и тупо смотрел на остальных. Я понял, в стельку пьян. После ледяной купели друзья напоили. Парень, повыше других, как оказалось, водитель МАЗа, перехватил мой взгляд.

— Если ты человек, поймешь. Нельзя писать. Понимаешь? Он права еще не получил, на шофера пока учится. Я собрался в столовую, а Кеша напросился: дай рейс сделаю. Всё лишняя ходка мне. Пока пообедаю, пусть съездит решил, и позволил. Учиться ему надо? Надо! Ходка тут, видел, меньше километра от экскаватора до банкета. Он нормально загрузился, подъехал, а стал на отсыпку, там уклон, не удержал машину, и она покатилась в Енисей. Тракторист рассказывает, одна крыша из воды торчала. Ну, Кеша и решился спасти машину. Достал трос, разделся, нырнул и зацепил. Трактором ДЭТ – 250 вытащили машину. Иначе «МАЗик» навсегда остался бы на дне, потом в теле плотины. Дойдет до начальства – всем попадет. Меня лишат прав, экскаваторщика накажут, бригадиру влетит. Соображаешь?

Сенсация первополосная! В ней всё! Разудалая храбрость, беззаветная смелость и полное разгильдяйство. Представил, какой великолепный очерк можно раскрутить на этом сюжете, да что очерк, – рассказ художественный. «Комсомолка» возьмет, если сгладить некоторые нюансы с дисциплиной.

А шофер продолжал:

— Машину вытащили. Отбуксируем в гараж, переберем или заменим мотор, завтра будет на ходу. Никто ничего не узнает, а раззвонишь…

Не поздоровится многим. И дежурному прорабу – куда смотрел, и инженеру по технике безопасности, и начальнику участка влетит, а уж прогрессивки скольких людей лишат! – подумал я.

— Прошу тебя, корреспондент, не пиши ничего!

— Ни он, так другой, утренняя смена заступит – разлетится по котловану. — Забирайте своего Ихтиандра и кончайте, базарить. Сейчас мастер придет – увидит.

— Кешка ваш воспаление легких схватит. Ему бы антибиотиков, – заметил я.

— Каких еще антибиотиков! Банку спирта выдул. Оклемается.

Я представил лицо Суходрева, нашего редактора, сменившего в 1964 году, умершего С.П.Баранова, если написать все как есть.

— Чему учим людей? Какой пример показываем! Кому нужно такое геройство. А если бы твой Кешка утонул? Еще не известно, как скажется на здоровье купание в ледяной воде.

— Машина завтра будет на ходу, – продолжал убеждать меня шофер злополучного МАЗа.

— Ладно, успокойся. Ничего пока писать не буду, если не дойдет до начальства. Потом, может, когда-нибудь и напишу, не указывая фамилий и места происшествия, – пообещал я, искренне проникнувшись сочувствием к герою.

— Молоток, – подытожил бригадир, помогая друзьям вывести из бытовки ныряльщика, отправляя в общежитие.

Через полчаса я мчался в пустом автобусе из котлована в город. Ночная смена уже уехала. В ушах еще стояло «Прошу тебя, не раззвони!» А хорошо, что Григорий разбудил, – думал я. – Один из эпизодов строительства без него пропустил бы. «Конечно, не за паршивые рубли доверили Кешке руль сделать лишнюю ходку. Надо же парню учиться».

Трудно понять, чем этих ребят – Валерку, Кешу и многих - многих других, приворожил Дивногорск, стройка. Работа на воздухе круглые сутки в три смены, в сорокаградусный мороз. Ничего не держит. По - газетному, как мы писали, долг, коллектив, и тому подобное, но все это лишь слова. На самом деле основным являлась не передаваемая атмосфера общего единства, вера в значимости твоего труда. Сильные, мужественные люди вокруг, и, конечно, общий дух романтики, приподнятости, готовность пожертвовать личным во имя общего дела. Сверстники понимали их. В ХХӀ веке молодежь вряд ли поймет, у неё другие идеалы.

Пропагандист и организатор

— Газета не только пропагандист и агитатор, но и организатор, – начал внеочередную летучку редактор, возвратившись с бюро горкома. — Мы забыли – организатор!

Профсоюзный комитет строительства запустил новое соревнование, а газета наша не поддержала. Почему не помогаете, спросили меня в горкоме партии. Организуйте, держите под контролем!

— В каждом номере большинство материалов начинаются или кончаются: соревнуясь, встав на трудовую вахту, выполняя свои обязательства, – возмутился Володя, макетирующий полосы, знакомый со всей информацией, публикуемой в газете.

— Мало. Рекомендовано активнее включиться в организацию соревнования. Организацию! Как? Давайте думать.

— Известно, как. Беру одну бригаду, Михайлов вторую, она вызывает первую соревноваться, – замечает Ваня Шулинин. — Или, наоборот. Регулярно публикуем цифирь достижений. Ничего нового. Чего тут думать, Андрей Всеволодович. Не впервые.

— Не две бригады! Весь многотысячный коллектив строителей необходимо охватить.

Летучка закончилась быстро. Я выбрал бригаду Михаила Лесникова, хорошо мне знакомую, и, не откладывая задания, отправился в котлован.

***

Бригада грелась у костра, из остатков использованной деревянной опалубки. На поваленных щитах, готовых к установке, кто сидел, кто, подложив руку под голову, лежал, большинство курили. В бригаду недавно пришло пополнение. Только - что демобилизовавшиеся солдаты. За три года службы они истосковались без женщин, и теперь разговоры крутились вокруг них. Кто с кем танцевал в клубе, кого провожал, кому удалось и большее.

— Мало в Дивногорске баб, – возмущались парни. — На пять мужиков три девчонки в клубе, вот и стой. А девчонки, задрав носы, выбирают, динамят.

— Не зевай, проявляй солдатскую находчивость.

— Лешку – ефрейтора с первого взвода, знаешь. Проявил в воскресенье находчивость, теперь в больнице с двумя проколами.

— В Иванове, как в песне, на десять девчат девять ребят. Или еще меньше. Почему туда не поехал?

— В Иваново досрочно не демобилизуют. Служил бы еще четыре или пять месяцев.

Я подошел к парням, кивнул, и долго не решался прервать их. Может, начать со стариков? Они тоже заняты серьезным разговором – гадают по сколько в этом месяце закроют наряды.

— Бетона бы больше, глядишь и по пятнадцать с половиной или даже по шестнадцать, — медленно, словно советуясь с товарищами, тянет дядя Яков. Он самый старший в бригаде, и сколько его знаю, всегда сокрушается «не обеспечивают работой».

— Прораб говорил – бетона не ждите, – вмешивается звеньевой Лифирьич. — Скалу будем брать, и опалубка пойдет трудоемкая.

Когда-то, и я работал в бригаде Михаила Лесникова, знаю ветеранов. Знакомы проблемы с нарядами, опалубкой и нехваткой бетона.

Лифирьич заметил меня.

— Борис! Давай сюда!

— Привет, щелкоперам! – басит дядя Яков. — Возвращаться к нам не собираешься? Вижу, одежу поизносил, а новую на корреспондентскую зарплату не купишь.

Внезапно, словно из-под земли, появляется бригадир, до этого уламывал прораба или начальника участка подбросить машин с бетоном. Увидел, что бригада перекуривает, намеревался устроить разнос, но, заметив корреспондента, миролюбиво заметил:

— Так будем работать, и мы не заработаем на обнову. Там, – он показывает в сторону конторы управления основных сооружений, не в состоянии обеспечить работой, а мы страдай. Когда есть фронт работ, перекуры можно и сократить. Поворачивается к недавним солдатам – А вы, молодежь, чего расселись? Уже устали, перекурить надо? Топоры в руки и опалубку городить! Собираетесь без дела сидеть, пока бетон не подвезут?

Парни нехотя поднимаются, идут ставить опалубочные щиты. Михаил садится к старикам.

— Яша, дай закурить. Передохну немного. Весь котлован обегал, пока начальника участка нашел.

Я пересел поближе к Михаилу и заговорил.

— Миш, бригада не брала еще соцобязательства за досрочный пуск первых агрегатов.

— Какие на хрен обязательства! Было бы, что делать три смены. Постоянно простаиваем, а в третью смену вообще нечего делать. Не можете обеспечить работой, зачем людей гонять в ночь?

— Есть идея, как занять постоянно работой. Давай возьмем соцобязательства с девизом «Досрочно пустим первые агрегаты станции!», а? Вызовете на соревнование бригаду Лардыгина. Большое начальство поддержит и будет вынуждено наладить ритмичную работу, если не во всем котловане, то хотя бы у инициаторов соревнования.

— Боря, у нас столько обязательств! В честь чего только не соревнуемся! Еще одно? Я не помню, в честь какого праздника что обещали, а уж остальные мужики и подавно не знают.

— Конкретно с кем-то не соревнуетесь.

—Ты лучше меня все знаешь. Перед выборами твоя газета писала, наша бригада первой встала на предмайскую трудовую вахту, затем октябрьскую.

— Все стоим, еще не сели, – вмешался дядя Яков. — Хватит нам вахт и обязательств. Ты бы лучше помог с бетоном.

— Яков прав. Чего нас агитировать, помоги с бетоном, чтобы ритмично шел, тогда мужики хоть к новому году получат прилично. Прекратятся перебои с бетоном, будем вкалывать без всяких соцобязательств. Сыты по горло ими.

— Отсталые вы, дядя Яша, с бригадиром. Мне они нужны, эти соцобязательства? Выступите инициаторами – вам честь и внимание. Начальство будет заинтересовано улучшить вам условия труда, снизить простои.

— За счет других? – вмешалась в разговор одна из трех женщин бригады, Вера Павлова. Не мы одни часами сидим. То бетона нет, то молотки отбойные без воздуха. Понукать нас нечего.

Проблемы хорошо знакомы. Без них пропала бы романтика профессии строителя. Простои на стройке постоянно. Сколько помню, бригадиры всегда жалуются на нехватку чего-то. Я не раз разбирался в проблемах, писал, выступал на партийно - хозяйственном активе, куда меня делегировала бригада Лесникова.

«Трудности становления. Обычное явление на всех гигантских стройках. Присуще социализму, когда все решается не умением, а числом. Главное – начать, а как действовать дальше, не думаем», – объяснял Дед – начальник всего строительства, умудренный опытом не одной великой сибирской стройки, Андрей Ефимович Бочкин.

— Ладно, считаешь, нам на пользу, – организовывай. Мы согласны. – Бригадир смекнул, от очередной кампании ничего не теряет, а выгода, возможно, будет. — Что от меня требуется?

— Собери в пересмену бригаду, подумайте, сколько сможете уложить сверх плана кубов бетона, если будет поступать строго по графику. Вызовите Лардыгина или кого еще.

— Не люблю я эту волынку. Пиши: приняли обязательства, вызвали Лардыгина. Увижу его на вечерней планерке, скажу. Публикуй, что с тебя требуют, мы согласны, – подытожил беседу бригадир и пошел встречать представителя авторского надзора, которая наверняка начнет придираться, что не тщательно подготовили основание под бетон.

Представителем авторского надзора оказалась Людмилина подруга Лиля Романовская из Ленгидропроекта. Она здоровается с бригадиром, достает папку с чертежами, осматривает основание подготовленного к бетонированию блока и вдруг замечает меня.

— Михайлов, как всегда на переднем крае.

— Он когда-то у нас батрачил, – поясняет Миша. — Выбился в начальники и приходит теперь указывать, как нам работать.

— Какой я начальник, ты чего, – обиделся я.

— Ладно, не сердись.

Лиля придирчиво рассматривает дно блока, берет в руки лом и пытается засунуть в показавшуюся ей трещину.

— Крепкая скала, все что крошилось, убрали, – успокаивает её бригадир.

Лиля что-то еще записывает и остается довольна работой бригады.

Перед прощанием договариваемся, между сменами, когда соберутся обе смены, пришлю фотокорреспондента Колю Родного, он сделает снимок, как члены бригады перед блоками опалубки подписывают обязательство.

— Рассядемся как на картине «Запорожцы пишут турецкому султану» – успокаивает бригадир.

Удовлетворенный, согласием Михаила, поддержать и принять дополнительные обязательства, я попрощался с Лесниковым и поспешил догнать Романовскую на соседнем участке.

— Не знала, журналисты еще организовывают соревнование, – удивляется Лиля.

— Только бы… Что сказал Ленин? Газета не только пропагандист и агитатор, но организатор.

— Никогда не согласилась бы. Одно дело писать, сочинять, а роль массовика – затейника, по-моему, унизительна. — И вдохновляет такая работа?

— Когда как. В общем, в газете нравится. Не нравилось бы, не торчал здесь, – признался я. – Главное разделять идеи, с которыми идешь к людям. Случается, что предложенное задание не нравится. Тогда приходится крутиться, изворачиваться, чтобы оставаться честным перед собой.

Не стал рассказывать Лиле, как недавно послали на ремонтно – механический завод, организовать не меньше трех откликов рабочих на очередную идею Хрущева. Заменить нормальный общегражданский паспорт трудовым, в котором не только сообщалось бы имя – отчество, откуда родом, какой национальности, а еще, где работаешь сегодня, раньше, почему сменил место работы, переезжал из города в города в течение жизни. Как не отказывался, отбояриться от задания не удалось.

Секретаря парткома на месте не оказалось, не освобожденному заместителю, идея с Трудовым паспортом тоже не нравилась, и он не стал долго заниматься со мной. Привел в цех, познакомил с несколькими рабочими – передовиками производства, и слинял. Одному мне работяги не постеснялись выдать всё, что думают о Никите Сергеевиче и его новой задумке.

— В новом паспорте будет записана вся ваша жизнь. Благодарности, награды. Заглянешь в него и сразу увидишь, кто перед тобой, достойный человек или летун – любитель легкой жизни, – принялся убеждать я окруживших меня рабочим.

— А вы, товарищ корреспондент, отказались бы от легкой жизни? – Остановил меня пожилой рабочий.

— Постой, постой, – вступил в разговор еще один станочник, — Тебе мало записей в моем паспорте? Есть там про детей, как их зовут, про жену, где живу, откуда выписывался, в каком городе и в какой гостинице останавливался пять лет назад. Не паспорт, а досье. Что касается работы, трудовая книжка на что?

Я не знал, как убедить работяг поддержать необходимость введения нового паспорта, а тем более поставить свои подписи под откликами, которые я должен был за них написать.

К счастью нашелся «подкованный» товарищ, пожалел, вошел в мое положение.

— Что напали на парня? Ему, считаете, нужен этот паспорт! Раз прислали, значит там, наверху нужен. «Пиши, бригада Николая Матвеева целиком и полностью поддерживает инициативу создания нового – трудового паспорта». Как мужики, согласны?

— Разве ж мы против, если установка?

Решил не писать никаких откликов. Рассказал редактору, что ничего не получается.

— Тема не по мне, душа не принимает. Позвольте, какую-нибудь другую тему возьму.

— Ишь, ты, душа не принимает! Газета не кружок художественной самодеятельности – хочу - не хочу, – обрезал редактор, – Фамилии в блокноте? Садись и пиши.

В бригаде Лесникова народ более понятлив. На завтра я приехал с фотокорреспондентом и отпечатанными социалистическими обязательствами. Бригадир быстро пробежал их.

— Все правильно. Отнесу художнику, перенесет на щит перед бытовками.

Корреспондент ТАСС А. Сашин

Сашин влетал в редакцию, как с пожара, или спешил на пожар. Так и сегодня, пожав всем руки, корреспондент ТАСС начал допрос:

— Какие сенсации? Как с непрерывной укладкой бетона, скоро освоите новую технологию? Что интересного происходит или произошло?

— Новости есть, да не про вашу честь! – хмуро произнес Ваня Шулинин, не поднимая головы.

Александр Иванович Сашин, для нас Сан Ваныч представлял в крае ТАСС и часто не поспевал за всеми событиями, происходящими ежедневно на просторах огромной территории, где, применяя официальные сравнения, могли бы разместиться Франция, несколько Даний и стран Бенилюкса. Поэтому важным источником информации служили местные газеты, которые получал в огромном количестве, и не всегда успевал просмотреть. «Огни»» читал регулярно. Материалам со строительства великой стройки коммунизма всегда давали зеленый свет. Приезжая в Дивногорск, Сашин первым делом заходил к нам, в надежде у газетчиков выудить сенсацию, а уж потом отправлялся в кабинеты высокого начальства и на саму стройку – в котлован. В компенсацию за информацию нас одаривал солидной дозой столичных анекдотов и сплетен.

— Ты чего, Ваня, хмурый, от шефа влетело?

— На вас, Сан Ваныч злой, – заметил я. — Опять перехватили у него материал. Старался, писал для «Красноярского рабочего» проблемную корреспонденцию, а вы повыдергивали из нашей газеты факты и сунули туда же. Вам ТАССа мало? Не честно, Сан Ваныч!

Другой сконфузился бы или возмутился поклепом, Сашин лишь рассмеялся.

— Ей Богу, Боря, я не при чем. Лежала на столе ваша газета, вдруг звонит Еремеев из «Рабочего». Саша, выручай, строк тридцать из Дивногорска найдется критического? Дырка в тематической полосе. Я и прочитал ему. В голову не пришло, что подпись мою поставит.

— Положим, не тридцать, а все сто тридцать.

—Извини, Ваня! Разрази меня гром, если еще когда воспользуюсь твоими материалами.

Сколько знаю Сашина, постоянно снимает пенки с материалов коллег из всех краевых газет. Он оправдывался: вашу информацию передаю миру, дело государственной важности. Не пропадать же ей в провинции.

Если бы лишь в ТАСС, его еще можно простить, но передавал чужие сенсации и в другие столичные газеты, с которыми журналисты «Огней» поддерживали контакты, но не имели телетайпа, чтобы передать материал оперативно в Москву. Несмотря на высокий журналистский статус – корреспондента ТАСС, зарплату получал сравнительно небольшую, имел двух сыновей студентов, и всегда нуждался в деньгах.

— Вы организовали новое соревнование, молодцы! Помнится, такой почин и соревнование уже были. За досрочный пуск первых агрегатов? Я давал информацию, или что-то путаю?

— Путаете, Сан Ваныч! Соревновались за досрочную подготовку бетонной площадки под установку агрегатов, – скромно заметил Зыков.

— Не дайте заглохнуть. Досрочный пуск – это тема, – воскликнул Сашин, записывая себе в блокнот. — Стыдно будет, если потонет, в массе других, поначалу, полезных инициатив.

— За другое стыдно. Придумывать разные почины и начинания, – забыв про свои обиды, вдруг разоткровенничался Иван. — Вам, что, одни факты. Сенсации. А мы выполняем черновую работу, не связанную с профессией.

— Такова судьба газетчиков на стройке. Конечно, большую часть кампании должны вести профсоюзы, городской комитет партии. Но и газетчики не должны отставать.

— Завидую вам. Рассказываете новости, оперируете фактами, никаких соревнований не придумываете, – замечает Дина.

— Ленина, Дина, почаще читать следует. У него про соревнования ни одна статья. В Университете должна была проходить.

— Именно проходить. Сдала и забыла, – согласился я с Сан Ванычем.

— Да, Дина, дорастешь до корреспондентки «Известий», будешь тогда оперировать готовыми фактами, сложившимися судьбами и событиями, как Татьяна Тэсс или Мариэтта Шагинян, а не высасывать из пальца, – прибавил Мушастиков. — А пока, давай информушку на первую полосу!

— Нравится или нет, но ваша задача на большой стройке, прежде всего, организаторская, а уж потом информационная.

— Но Сан Ваныч! – перебивает тассовца Дина Морозова.

— Ты послушай старика, потом будешь спорить. Написала, допустим, «Включились в предоктябрьское соревнование, бригада встала на трудовую вахту в честь чего-то». Так разве это не правда? Люди работают за идею. Газету прочитают в десятках и сотнях других коллективах и посчитают, им тоже негоже отставать. Организуют и у себя соревнование.

— Да ничего никто не будет делать, пока не придут платные организаторы из профсоюзного и партийного комитета, а мы, газетчики, не растрезвоним.

— В любом случае общество выигрывает. Работа разворачивается с новым энтузиазмом. Заслуга ваша. Газета сыграла положительную роль. Бывает, из пальца приходится высасывать, придумывать что-то, но все в интересах общего дела. Газетчики исправляют недоработку администрации и профсоюза.

— Легко вам поучать, – не сдается Ваня. — Вас каждый день читатели не видят, а я встречаюсь на каждом шагу. Меня знают в лицо.

— О, да ты, оказывается красноярская знаменитость! Звезда! Завидую, – смеется Сашин. — Меня в лицо никто не помнит. – Более серьезно продолжает. — Насчет легко, – бабушка на двое сказала. Не всю жизнь я в ТАССе. В газете тоже поработал, и в какое время! Лучше не вспоминать. Ты еще таблицу умножения учил.

— С вами, как с опытным коллегой, а вы нравоучения нам… ТАСС только информатор, теневыми сторонами жизни не интересуется, – снова включается в спор Дина.

— Ты, словно вчера пришла в журналистику. У ТАСС особые задачи. ТАСС – витрина советского образа жизни, из нашей информации мир узнает, чем живет СССР. Как и вы, пропагандист и агитатор, в мировом масштабе. Не обижайтесь, старики, сами затеяли разговор. Как могу, растолковываю. В чем не прав – не обессудьте.

Трепотня Сашина мешает работать, и я нарушаю беседу, грозившуюся затянуться.

— У кого остаются еще вопросы к собственному корреспонденту ТАСС, идите в коридор и продолжайте дискуссию, нам с Володей работать. Да и Вале печатать мешаете.

Сашин не обижается. Все с той же очаровательной улыбкой, рукой посылает всем привет, и удаляется, бросив на ходу:

— Эх, вы! Молодо – зелено.

— Все понятно, Сан Ваныч, политзанятия закончены.

Едва ушел Сашин, зашел редактор с новым заданием. С порога спросил:

— «Известия» сегодняшние читали? – Никто ему не ответил. — Газета подняла кампанию против пьянства, из номера в номер печатает отклики читателей на письмо Вити N «Мой папа пьет». Предлагаю четырехкратный гонорар, кто напишет умную статью на тему, без лобовой агитации, – предложил редактор. — Остальным задание организовать отклики трудящихся.

Как всякую кампанию, развернутую по инициативе Идеологического отдела ЦК в «Известиях», не могли не затронуть её и провинциальные газеты. Вступить в «поход против пьянства», обязали и «Огни». Если вы, сравнительно молодой читатель, считаете, первыми антиалкогольную кампанию в стране начинали Горбачев с Лигачевым, ошибаетесь. Даже за мою, не слишком длинную журналистскую жизнь, кампании за трезвый образ жизни не раз накатывались волнами на страну.

Добровольцев сесть за предложенную статью не нашлось, и шеф поручил её практикантке Ольге Олькиной.

— Подскажу идею – сходи в медвытрезвитель, познакомься с его постояльцами, – предложил Андрей Всеволодович. — Только никаких примеров с лошадьми и лозунгов «Алкоголь – враг».

Про лошадей шеф перепутал. О лошадях шла речь в предыдущей кампании против курения. Сашка Паращук тогда умудрялся, едва ли не в каждой заметке, приводить цифры количества никотина, убивавшего лошадь. Ольга не отказалась, остальные тихонько ухмыльнулись. Только с ее романтическими представлениями о жизни, идти в медвытрезвитель. А Суходрев продолжал инструктировать.

— Приведешь цифры, сколько в Красноярске и сколько только в Дивногорске ежегодно потребляют алкоголя. Съездишь в краевое управление торговли, узнаешь в ГЭСовском ОРСе. В рублях и литрах. Не забудь позвонить предварительно, чтобы подготовили цифры. Также в краевом управлении, узнаешь, сколько книг покупают в Дивногорске за год.

— Книги не убедительно, – встревает в наставления шефа Дина. — Книг дивногорцы готовы купить в десять, и в сотни раз больше, чем привозят. Книги дефицит и сравнение не подходит.

— Не опозорим ли цифрами наш молодой город романтиков? – заметил Мушастиков.

— Партия призывает нас быть откровенными, не скрывать еще не изжитые язвы в обществе, – парирует замечание, редактор.

Через несколько дней Ольга ошарашила добытыми цифрами. На алкоголь каждый дивногорец тратит в год около трехсот рублей («Московская особая» стоила 2,52 р. за пол- литра), а на книги и газеты в два раза меньше. По статье пришлось написать и остальным журналистам. Я вспомнил знакомого профессора в Красноярском мединституте и заказал ему статью «Влияние алкоголя на производительность труда». Доктор наук тоже принимал участие в кампании, а потому охотно откликнулся на просьбу. Володя Мушастиков, правда, заподозрил, что эту же статью профессор передаст еще в полдюжины других газет, что не умоляло её содержания.

Как и следовало ожидать, наши статьи и организованные отклики «трудящихся» не вызвали притока писем. Холостыми выстрелами в пустоту оказалась кампания и в «Известиях». Никаких радикальных мер в стране не приняли. Что было ждать от провинциальной газеты, которая не могла приказать начальнику ОРСа стройки запретить продажу водки после восьми вечера, как обязали с Перестройкой.

Неудавшееся самоубийство гостя и клопы

В редакции заканчивался очередной рабочий день и кроме меня оставались Дина Морозова и секретарь – машинистка Валентина, когда в комнату ввалился пьяный детина лет под сорок, и вытирая слезы грязным рукавом, стал жаловаться на мастера, закрывшего несправедливо наряд. Он работал в «Дорстрое», их управление и бухгалтерия в одном здании с редакцией, на втором этаже. По шуму в коридоре на лестничной клетке, было понятно, у дорожников зарплата.

Обиженный, едва ворочая языком, требовал, чтобы его выслушали, жаловался на невесту на большой земле, оставившую его. Говорил что-то еще невразумительно. Женщины испуганно переглядывались и не знали, как избавиться от гостя.

— Все будет хорошо, дядя. Иди пока проспись, – попытался я выпроводить его. Мужчина не уходил и продолжал жаловаться на несправедливости жизни.

— Если вы сейчас не уйдете, я вызываю милицию, – поднимает телефонную трубку Дина.

— Все вы одинаковы, нигде правды не добьешься.

Урезонить уйти не удавалось, и я встал, схватил его за ворот полушубка, потащил к выходу, и вытолкал в коридор. Про инцидент вскоре забыли, вернулись к своим бумагам и машинкам. В коридоре, между тем, после короткого затишья вновь поднялся шум, и в редакцию ввалилась группа работяг.

— Где у вас телефон. Скорую надо срочно. Человек удавился.

Оставив гостей с телефоном, я с женщинами кинулся в коридор. Рядом с нашей дверью на полу неподвижно лежал наш недавний гость. С лестничного марша второго этажа свисал моток провода, на котором пытался повеситься несчастный. Несколько мужчин и женщина пытались вызвать у него дыхание. К счастью, самоубийцу удалось откачать. Объяснения слышались самые фантастические. Поминали жену – распутницу, бедных детей и начальника участка, который срезал расценки. Приплести и редакцию, где его не выслушали, никому в голову не пришло.

Это сделала на следующий день третий секретарь горкома Лида Решетникова.

—Товарищ пришел за помощью, а вы, журналисты, его в шею! Какое бессердечие! Человек пришел расстроенный, на грани самоубийства. Его бы выслушать.

— Лидия Дмитриевна, да он в дрезину пьян был, – встревает в разговор Валентина. Но Решетникова не умолкает.

— Смерть человека, была бы на вашей совести. От вас вышел и повесился.

— Андрей Всеволодович, вы хоть замолвите слово, – оправдывается Вера. — В каждой пьяной роже не разглядишь потенциального самоубийцу.

Шеф вяло доказывал, что редакционные не причем, но Лида ушла уверенная, что виноваты журналисты – не выслушали.

— Что ему стоило отойти к соседней двери или подняться на этаж, – недоумевала Валентина.

— Нет, выбрал лестницу у нашей двери, – возмущался и редактор.

***

… В редакторской комнате наступила тишина, каждый уткнулся в свой материал. Но продержалась тишина не долго. После короткого стука, в помещение редакции вошел мужчина лет двадцати пяти, в лохматой шапке и тулупе. С порога бросил:

— Кому тут жалобу подать?

— Садитесь, согрейтесь. Можете раздеться, – предложил Володя. Ему не доставало информации, и надеялся, принесли что-нибудь, если не ударное, хотя бы любопытное. — Давайте вашу жалобу. Почитаем.

— Какой из меня писатель! Пришел, чтобы вы написали, – заговорил гость, не желая садиться. Снял только шапку, расстегнул тулуп и оказался в приличном выходном костюме.

Формально Володя Мушастиков ответственный секретарь, я уже писал, его дело собирать и вычитывать материалы. Составлять макет номера, но редактор требовал от него еще две – три информации в каждый номер. Этим и объяснялся чрезмерный интерес к каждому визитеру.

— Пропесочьте, как следует, дирекцию кинотеатра. Пришли в «Юность» фильм посмотреть, клопы в кровь искусали, не дали картину досмотреть.

Володя, оторвав взгляд от блокнота, внимательно посмотрел на пострадавшего. Шутит, или серьезно пришел с этим?

— Простите, как ваша фамилия, имя?

— Николаев.

— Имя - отчество? Где работаете.

— Зачем все это? Ну, Николаев Василий Ильич. Шофер. АТУ - два.

Каким талантом отключаться ни обладай, не отреагировать смехом на беседу Мушастикова с гостем, невозможно. Не над происшествием, а над олимпийским спокойствием Володи, с каким он вел допрос, и продолжал записывать.

— На какой сеанс ходили? Что показывали?

— На девятнадцать, «Королева Шантеклера». Имеет значение, какой фильм?

—Не досмотрели «Королеву»? – не выдержала машинистка Валя. – До какого состояния довели человека, чтобы ушел с такого фильма! – и, чтобы сдержать распирающий смех, накинула кофту и выскочила в коридор.

— Может ты клопов из общаги принес, а грешишь на кинотеатр, – заметил Ваня Шулинин.

— Не донес бы на морозе. Погибли. – Не удержался и я от комментария.

— Нету у нас в общежитии никой живности. Вывели.

Володя невозмутимо продолжал строчить в блокноте. Мы с Ваней, чтобы не обидеть смехом гостя, тоже вышли в коридор.

Пострадавший мужчина, наконец, ушел. Володя достал свою портативную «Эрику», предмет всеобщей зависти, и принялся строчить. Мы трое вернулись к своим столам.

— Приходят же кретины! – замечает Ваня Шулинин.

— Выдержка у тебя, Володя! Позавидуешь, – восхищаюсь. — Я бы сразу выпроводил, пообещав разобраться.

— Положим, не проводил бы, – оправдывается Мушастиков. — Кстати, он обещал, когда будет в центре, зайти в краевую газету с жалобой на клопов, и на наши «Огни», если не примем меры.

— Зачем в Красноярск, сразу бы в Москву. В «Правду» для принятия мер… Ладно, хватит издеваться над парнем. Он искренне болеет за зрителей, а вы балаган устроили. – Ставит точку в обсуждении Володя Зыков.

— Не пропускаю ни одной картины, и ни от кого не слышала про клопов, – останавливает пишущую машинку Валентина.

— Хохочите, смешно? Посмотрим, как посмеетесь в пятницу, когда шеф потребует сатиры и юмора на страницу «Бульдозера». А клопы, будьте уверены, развернутым строем пойдут на полосу. Привет, мальчики и девочки, – оторвавшись от машинки, замечает Володя, и вновь продолжает строчить.

«Бульдозер» – сатирический листок в субботних номерах, всегда давался с трудом. Беспорядка на стройке всегда хватало, критиковать кого и за что достаточно, но шеф требовал не просто критики, а юмора, сатиры.

— Учитесь, коллеги! – обращается к нам с Иваном, Зыков. — Чего-чего, а добыть материал, сделать заметку из ничего, Володя умеет мастерски.

Действительно, Мушастиков талантливый журналист и во многом обгонял нас, своих коллег. Оперативно писал, владел фотокамерой и репортерским магнитофоном, и главное, имел свой, присущий ему стиль. Его очерки печатала «Комсомолка», краевое радио передавало репортажи с важных событий, на какие не мог приехать штатный корреспондент радио. И еще он успевал вести дневник, ежедневно записывал несколько страниц в своей «Нетленке» – будущей книге о покорителях Енисея.

— Ненавижу кляузников. Мог зайти к директору кинотеатра и пожаловаться. Нет, бежит в газету, – нарушил молчание Ваня.

— Хватит, в конце концов, болтать, работать мешаете! – не выдерживает Володя Зыков.

***

6 августа 1965 года из Ленинграда в Дивногорск, морским путем с первыми двумя рабочими колесами для гидротурбин, прибыл лихтер «Лодьма». На торжественную встречу, на небольшой пятачок причала, пришло руководство стройки, сотни строителей. Среди встречавших был и, посетивший в этот день город, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Анастас Иванович Микоян. С ним у меня случился курьез. С началом митинга началось движение толпы и меня вытолкали прямо на Анастаса Ивановича, да так, что я невольно наступил ему на ногу. Я, конечно, извинился, он улыбнулся, что-то сказал, но я не расслышал в общем шуме. Понял, он не рассердился.

Через несколько лет тем же водным путем доставили рабочие колеса на строительную площадку Саяно-Шушенской ГЭС, что выше Дивногорска по Енисею. Экономисты считают, одной этой операцией окупило себя строительство судоподъемника на Красноярской гидроэлектростанции. Он проработал недолго, но сыграл важную роль. Не будь водного пути от Ленинграда до Саяно-Шушенской ГЭС, для доставки гигантских рабочих колес турбин, пришлось бы создавать специальное производство рядом со строящейся станцией. Собирать их непосредственно на рабочей площадке ГЭС, для сварки, термообработки и других технологических операций.

Иркутский Государственный Университет

Родители категорически возражали против гуманитарных и естественных профессий, когда в последних классах школы заходил разговор о моем будущем. В их понятии, мужчина обязательно инженер, творец технической мысли, а гуманитарные науки, как и медицина, для женщин. Не убедили, но сомнения посеяли. Я потерял годы, пока нашел свое призвание в журналистике, а позже в литературе.

Уже в Университете убедился, изучать гуманитарные науки интересней, в них всё понятно даже неподготовленному. Читай и запоминай прочитанное, сравнивай с реальной жизнью, слушай профессоров, изучай жизнь. Учиться на филологическом, журналистском, и историческом факультетах одно удовольствие, если мозг твой имеет гуманитарное направление. Это не интегральные исчисления, где голову сломаешь, решая задачу, которую трудно представить в воображении. В мое время бытовал миф, студент может жениться, лишь сдав экзамен за курс сопротивления материалов. Настолько сложный предмет!

В ХХӀ веке изучение сопромата ведется по другим методикам, намного легче. На помощь пришли цифровые технологии. Особо не мучаются студенты и над чертежами. Детали и целые конструкции, которые я когда - то чертил на огромных листах ватмана, теперь работа компьютера.

Однако, и сегодня учиться в техническом ВУЗе намного труднее. Сложность учебы, правда, окупается в будущем.

Чтобы работа приносила удовлетворение, в будущем не отсиживал рабочие часы от и до, гуманитариям необходим еще склад ума, призвание, талант, божья искра. Иначе все твое образование ничего не стоит. Окончив технический ВУЗ, даже с посредственными знаниями, инженером на производстве всегда сделаешь карьеру.

***

Любовная лихорадка, поразившая нас с Людмилой летом 1963 года, не позволила уехать в Ленинград, поступать на очный факультет журналистики, как планировал до знакомства с ней.

Со своим преподавателем – проректором Красноярского инженерно – строительного института по учебной части, Людмила, не посоветовавшись со мной, поговорила о возможности продолжить мне учебу в их институте. Проректор пригласил зайти с документами. Когда Люда рассказала о своей идее, у нас дошло до ссоры. Я категорически отказывался, она настаивала, убеждала, два года и диплом о высшем образовании. Посвящу себя лирике или физике, жизнь подскажет.

Сходили мы к проректору. Он долго рассматривал ведомости с посредственными оценками, последних сданных мною дисциплин, и, после беседы на бытовые темы, из доброго отношения к нам с Людмилой, предложил мне начать с третьего курса. Изучаемые предметы тематически слишком отличались Людмила надеялась и убеждала меня, возьмут на четвертый. Получалось, опять учить и повторно сдавать сопромат, делать чертежи деталей машин, в будущем огромное число чертежей строительной тематики. И учиться еще три года профессии, которая, я понимал, не будет моей.

Решили, не терять время, подать документы на заочное отделение журналистики, недавно открытое в Иркутском Университете. Одном из старейших в России, открытом потомками декабристов, когда в центральной России еще гремели бои Гражданской войны.

Учеба заочно предполагала дважды в год приезжать на установочные сессии, сдавать зачеты и экзамены. Советскими законами того времени предписывалось всем руководителям предприятий и организаций, где работали студенты – заочники, предоставлять им дополнительные оплаченные отпуска, сорок дней в году. Тридцать летом и десять в зимнюю сессию. По сути, дополнительные оплачиваемые отпуска. Ради одних отпусков стоило стать студентом. Такие были времена. Учись! Многие не знают или забыли эти льготы, огульно охаивая всё советское.

Добираться до Иркутска, в те годы 12 часов на верхней полке общего вагона, или полтора часов на самолете. На Восток, через Красноярск проходили много поездов, места на нижней полке никогда не было. Люди много ездили, билеты стоили недорого. Мог позволить себе и купе, и даже мягкий вагон СП. Достать билет в проходящий поезд, пока не внедрили электронику, всё советское время было проблемой, если не знаешь местное железнодорожное начальство.

В 60-х годах мы не слышали о террористах и бомбах, разве что из книг о русских народовольцах прошлого века. Люди были добрее. Несколько раз, за время учебы, когда не мог достать билет на иркутский самолет, подходил к командиру корабля, объяснял ситуацию, на ближайшие три дня билетов нет, а завтра начинается студенческий сессия, опоздать нельзя. Посмотрев на удостоверение корреспондента газеты и билет студента – заочника, летчики разрешали лететь с ними. Предупреждали, сидеть придется на ящиках в багажном отделении, и ни в коем случае не писать потом благодарности в газете, раз летал зайцем. Командиру за доброту попадет от начальства.

И в семидесятых, работая на ТВ, часто приходилось просить экипажи взять коробку с кино или видеопленкой, которую срочно ждали в Москве. Брали. В Москве самолет встречали работники телецентра, а вечером репортаж из Куйбышева смотрел весь СССР. Других технических возможностей, доставить срочный материал в Москву на ЦТ, в те времена не существовало. Такое же доброжелательное отношение царило и на железной дороге. Можно было попросить проводника или незнакомого пассажира передать посылку, лекарства. Потребовать за услугу деньги, людям в голову не приходило. Люди, не разобщенные разделением на богатых и бедных, не испорченные легкими деньгами, в большинстве всегда оставались готовыми помочь другому. В церковь не ходили, заповеди Христа не читали. Библия находилась под запретом, росли и жили атеистами, однако основные библейские заповеди соблюдали. Да и Моральный кодекс строителя коммунизма, провозглашал те же ценности.

Соотношение между пенсией и стоимостью жизни позволяли советскому пенсионеру поездки на поезде и в самолете. Не только по профсоюзной путевке, а и «диким образом» поехать на море. Конечно, не с таким комфортом, и не за границу, как позволяли себе американцы или французы. Папа на пенсии каждое лето ездил в Крым. Билеты стоили недорого, и люди, отработавшие полный, необходимый для пенсии срок, много путешествовали. Обычная пенсия равнялась 132 рублям. Билет на ТУ - 104, Красноярск - Куйбышев, стоил всего 60 рубля. Из Куйбышева в Симферополь или Ленинград около 35 рублей.

Влюбленные парни, работавшие со мной на строительстве Красноярской ГЭС, ради подарка любимой, позволяли себе слетать за сутки в Ялту и обратно, чтобы привезти ей бутылку черноморской воды. Мода была у красноярцев, преподнести любимой «кусочек» южного солнца и моря.

***

Последние студенческие сессии я останавливался в общежитии – бывшей церкви, на улице Пятой Армии, прозванной монастырем. По комфорту и чистоте, оно оставляло желать лучшего, в сравнении с другими университетскими общежитиями. Преимущество, в центре города, в пяти минутах от Университета. Это общежитие, подобно переполненному трамваю, всегда могло вместить еще нескольких жильцов, как бы ни было перенаселено. Для очников Университет выстроил несколько современных корпусов в районе телецентра, а старинную церковь, перестроенную под общежитие, теперь занимали молодые аспиранты, не завоевавшие права на лучшее жилье, и студенты – заочники, которые, как на вокзале, постоянно менялись. Общежитие не пустовало круглый год. У кого - то продолжалась сессия, кто-то приехал сдавать хвосты, кому-то необходимо проконсультироваться с преподавателями.

Управляла общежитием комендант Нина, особа фривольного нрава и любительница выпить. Заочники, не в пример дневникам, всегда имели возможность поднести стаканчик – другой, и кров обеспечен.

Впервые я попал сюда на вступительных экзаменах и не выдержал здешней атмосферы. Не обладал способностью не обращать внимание на затхлый воздух, запахи кошачьего дерьма и жареной рыбы, еще чего-то, сохранившееся с незапамятных времен. Под студенческое общежитие храм перестроили в советское время. Бывший подвал тоже приспособили для жилья и технических служб. Постоянно грязные помещения умывальников, туалет, убивали с первого визита. Через два дня я сбежал, решив в будущем на квартал близко не подходить, предпочитая снимать угол или комнату. Но мои однокурсники останавливались здесь, не обращая внимания на запахи и грязь. Основной плюс монастыря, кроме центра города, круглосуточное общение с однокурсниками, возможность повторить, или сообща начать изучать курс с нуля. Практика показала, готовиться группой продуктивнее, чем одному. Дополнительный плюс, заставивший смириться с жизнью монастыря. С третьего курса я стал останавливаться здесь. Здесь царствовала атмосфера всеобщего братства обитателей, темные коридоры и уголки общежития способствовали мимолетным романам влюбленных. Последние, правда, не для меня.

Среди летних обитателей монастыря разношерстная публика в возрасте от восемнадцати до пятидесяти, а возможно, и старше. Девчонки, не сумевшие поступить на дневное или вечернее отделение, степенные отцы семейств, которым для дальнейшего продвижения по служебной лестнице требовался диплом, а не знания. Последние, особенно с Севера, приезжали с несколькими аккредитивами и пухлыми пачками денег. Быстро их спускали, оставляли гостиничные номера или снимаемые квартиры, где останавливались вначале, и переселялись в студенческое общежитие. Переход на положение студентов сопровождался и сменой ресторана на студенческие столовые с комплексными обедами и микроблюдами. Заочники – школьные учителя, журналисты из районок, сотрудники невысоких административных служб, в первые же дни, все свои сбережения превращали в промышленный ширпотреб, которого в областном Иркутске больше, чем в провинции, и переходили на кефир с батоном, пока не получали очередной перевод от родственников. Бедствовали больше мужчины, женщины как-то умудрялись распорядиться своими деньгами, чтобы в течение всей сессии не голодать.

… На очередную летнюю сессию я прилетел, когда часы показывали почти одиннадцать ночи. За квартал от общежития, из раскрытых окон разносились звуки баяна, где-то тренькали на гитаре с усилителем. Пьяные голоса пели про Марчука, играющего на гитаре, из другого окна несся не стареющий «Глобус, который вертится», ему вторил хор «Студент бывает весел от сессии до сессии». Вперемешку с открытыми окнами светились прикрытые занавесками, за которыми, зажав уши, сидели за столами, лежали в койках и готовились к завтрашнему экзамену, кому некуда уйти из этого вертепа. Улыбнувшись про себя уже знакомым звукам, я открыл тяжелые дубовые двери, окованные медью. Завтра, наверняка, этот бедлам будет бесить, буду проклинать себя, что не устроился в гостинице, благо денег на эту сессию имел достаточно. Редактор снабдил кипой незаполненных бланков командировочных удостоверений с печатями, чтобы приняли в гостиницу.

Низкая массивная дверь, служившая не первое десятилетие, встретила запомнившимся скрипом. Я не сделал и двух шагов, как в нос ударил резкий запах старья и плесени, скопившиеся за столетие

На месте дежурных никого. На столе груда разбросанных писем, их получатели не вернулись со свиданий или еще откуда-то, не опущенная на рычаг, трубка телефона издавала короткие резкие гудки. Я почти благополучно минул вахту, как появилась растрепанная девица, в полу распахнутом халате, едва прикрывающем грудь без бюстгальтера, и остановила меня.

— Куда вы, молодой человек, – преградила она путь, и взяла трубку. Убедившись, что на другом конце никого, положила на место. — Вы, куда? Что-то не помню вас.

— Впервые видите? Три недели живу.

— В восемнадцатой?

— В ночлежке. Где же еще.

— А почему с чемоданом? – строго спросила вахтер, не поверив, и продолжала недоверчиво рассматривать меня и чемодан. Объясняться долго, может вытурить среди ночи, и я схитрил:

— От тещи несу... Не верите?.. Тогда признаюсь, на вокзале увёл. Позвоните в милицию.

— Ладно, проходи, и в правду, милицию вызову, не долго.

— Смотри, записка выпала из твоего английского учебника, – крикнул ей на прощание и стал подниматься по лестнице. После яркой лампочки на вахте, дальше темнота и, если не знать всех закутков, не мудрено заблудиться. Неяркими маяками в лабиринтах коридоров встречались уголки, освещенные тусклым светом рожка на стене с лампой, едва светившей, или такой же маломощной настольной лампой. Около каждого такого светового пятна столы и за каждым, обложившись книгами, студенты. Спасаться приходится в коридорах, хотя и там слышны шумные празднества, сдавших сегодня экзамен. Следуя традициям, хозяйственная служба университета экономила электроэнергию, и лампочки едва светились. Можно самим купить лампочку мощнее, но едва отойдешь от стола, ее выкрутят, чтобы не нарушала интима и таинственности уголка, где можно заняться любовью. После часа - двух ночи, многочисленные уголки и переходы занимают прильнувшие друг к другу парочки. Кто – не разберешь, темнота кромешная. Изредка, кто-то из любопытных, спускающийся в туалет, черкнет спичкой и осветит. Случается, у подгулявшего Ромео сбежала подруга, и он ходит со спичками, освещая каждую пару, рискуя получить тумака.

В те годы иногородние студенты - заочники, да и очники, не все знали, общежитие, прозванное монастырем, когда-то было богатой и популярной в Иркутске Евлампиевой церковью. В блеске свечей, золота и богатых одежд служителей 5 марта 1904 года здесь венчался Александр Васильевич Колчак со своей законной женой Софьей Федоровной Омировой. Судьба распорядилась, блестящий флотский офицер и географ – исследователь, через 16 лет, в этом же городе закончил жизнь в подвале Губчека. Подлинную историю храма я узнал годы спустя, а в те годы, как и, все, называл общежитие монастырем.

Кстати, в вышедшем сравнительно недавно фильме и сериале «Адмирал», ради красоты картинки, Колчака расстреливали на берегу Ангары. На самом деле его жизнь завершилась в подвале Губчека.

Двадцать первая комната

По лабиринту узких и крутых лестниц я поднялся на последний этаж, если можно мансарду или антресоль под самым куполом, назвать этажом, бывшей церкви. Иркутские старожилы рассказывают, здесь располагалась колокольня на шесть колоколов, их сняли, перелили во что-то атеистическое. Простенки заложили кирпичом, вставили оконные рамы, проложили лаги и настил, получилась дополнительная комната. Давным - давно, кто-то из филологов окрестил эту большую, на пятнадцать коек комнату под куполом колокольни, ночлежкой Коростылева и название прижилось не одному поколению студентов. Из-за текучести жильцов, в «ночлежке» реальнее всего найти свободную койку. Сюда я и пришел.

Столб табачного дыма едва не свалил с ног, когда приоткрыл дверь. Несмотря на поздний час, никто не занимался. Словно мухи вокруг консервной банки, обитатели обступили койку Юрия – лейтенанта внутренних войск, и слушали его трепотню. С Юрой я встречаюсь третью или четвертую сессию, и помню, его хлебом не корми – дай рассказать о своих подопечных зэках из лагеря под Тайшетом, где работал в политотделе. В прошлую сессию Юра едва не уговорил перейти на работу в газету «На свободу с чистой совестью», выходящую для зэков в лагере.

— Поработаешь годика два, таких сюжетов наберешь! На десяток детективов хватит. Будешь как Лев Шейнин записки - исповеди издавать. Сименона обставишь. Предложение казалось заманчивым и прозвучи в устах другого, а не Юрки – трепача, я бы еще подумал.

Сейчас Юрий объяснял, зачем зэки выписывают журнал «Советский экран», обклеивают портретами красоток стены. Для возбуждения и мастурбации. На меня никто не обратил внимания. Я осмотрел комнату, похоже все койки, заняты. Поставил с шумом чемодан, ноль внимания. Пришлось подсесть к кружку слушателей.

— А, еще один щелкопер! – наконец Юрий увидел меня. — Привет!

— Парни, место одно найдется? – воспользовался я короткой паузой.

— Тебя только ждали.

— Пива ящик ставишь?

— Ночлежка в эту сессию только для юристов, понял? Иди, ищи где-нибудь в другом месте койку.

Обычно останавливались здесь не одни юристы, а кто приехал раньше. Находилось место и журналистам, и лесникам, историкам. Вечные студенты с хвостами, приезжали на месяц – два, пересдавая каждый предмет с двух-трех заходов.

В обычной жизни, у себя дома, все они серьезные и уважаемые люди: чиновники, работники исполкомов, военные юристы, участковые, школьные учителя. Были даже помощники районных прокуроров, на территории которых разместились бы все Нидерланды и еще пол Франции, начальники районных отделов милиции. Люди молодые и не очень, все, кому необходимо получить высшее образование без отрыва от производства. В центральной России или, как называли в Сибири, – на Большой земле, на подобные должности с дипломом, без рекомендации и связей, не устроишься. На Севере постоянно не хватало специалистов, и брали кого попало. Пользуясь льготами, предоставляемыми государством, оплаченными отпусками на период сдачи экзаменов, вся эта разношерстная публика слеталась в Иркутск от Диксона и Хатанги до предмонгольских степей. На работе, к большинству этих студентов, обращались по имени – отчеству, входили в кабинеты, предварительно позвонив, договорившись о встрече, или уломав секретаршу тюбиком польской помады и шоколадкой. В Иркутске все почести и уважения остались дома, за пределами университета и сессии, здесь в общежитии, все равны как в бане. Не видно чинов, сменили и одежду, которая свидетельствовала, что приобретена не в обычном магазине, а в спецраспределителе. Молодому слесарю – заочнику ничего не стоит обратиться на «ты» к прокурору, а литсотруднику из небольшой газетенки в поселке золотоискателей требовать «рваный» с начальника милиции. Впрочем, Вася или Василий Федорович Соломин был еще не прокурором, а пока помощником, и учился на четвертом курсе юрфака. В их краях, где 12 месяцев зима, остальное лето, не найти специалиста с законченным юридическим образованием. Принципиального рабочего лесоруба партийные органы рекомендовали на работу в юстицию, и Вася пошел в гору. Никакого панибратства у себя в рабочем поселке не допускал. И Соломин, и начальник милиции Маркин, и капитан – военный летчик Кухтарев могли бы остановиться в гостинице или еще каком месте, соответствующем их социальному статусу. Но они выбирали студенческое общежитие, где можно на короткий срок вернуться в молодость, превратиться в бесшабашного студента, подурачиться, проникнуться общим духом студенчества, живущим одной заботой: от зачета к зачету и от экзамена к экзамену.

Выручала заочников, проходившая перед экзаменами, установочная сессия. На ней предполагалось вместе с преподавателями повторить темы, которые обязаны были изучить самостоятельно, услышать ответы на вопросы, возникшие в процессе изучения. В реальности весь полугодовой курс проглатывали за сессию. Дома, как правило, времени на занятия не оставалось. И все-таки, даже такое университетское образование, приличная прибавка к практическим знаниям специалиста.

— Не расстраивайся, журналист, – обратился ко мне капитан. — Ваши красноярские устроились на втором этаже в 21-ой комнате и кому-то держат место. Я просился – не пустили. Сходи. Не примут, как-нибудь у нас устроим. Ночлежка, знаешь, резиновая.

Я оставил чемодан и спустился в 21-ю. Дверь оказалась приоткрытой, и я вошел без стука.

Пять или шесть однокурсников сидели за составленными впритык столами, уставленными разной закусью, пустыми водочными бутылками, несколькими с пивом.

— Борис! С приездом! Мы уж второй день грызем гранит науки, давай к столу!

— Мне бы кости, где на ночь кинуть, только что с самолета.

Мишка Семенов подал граненый стакан, на донышке которого колыхался тонкий слой водки.

— С прибытием!

Все выпивши и доказывать что-то, отказываться, бесполезно. Я зажмурился, с отвращением быстро опрокинул содержимое в рот. Володька протянул стакан с лимонадом запить. Николай пододвинул тарелку с остатками тараньки.

— Рыбкой закуси. Не вобла, но тоже люкс.

Феликс встал из-за стола, схватил гитару и затянул:

— Она по проволоке ходила, а он циркачку полюбил.

Парни принялись подпевать. Я огляделся, похоже, место найдется.

— Кровать свободная есть?

— На кровати дома будешь спать, – не поднимая головы над писаниной, пробурчал Миша Абрамов, старательно переписывая, с машинописных страниц в ученическую тетрадь. Он один, похоже, был трезвым. — Здесь солдатские койки.

Феликс допел про циркачку, отложил гитару. Наступила тишина. Он же и нарушил её своим мужественным баритоном, которым бы вести репортажи с первомайской демонстрации на Красной площади.

— Держим тебе и Юрке Макееву из Хабаровска. Задерживается. Уже на лекциях посидели, теперь отмечаем начало сессии. Почему опоздал?

Не дождавшись ответа, продолжал.

— Контрольную по теории и практике советской печати высылал?

— Давно. Рецензию успел потерять.

— Я тоже посылал. А некоторые, слишком занятые работой, – он показал на Михаила, не успели и теперь катают на всех парах, вместо того чтобы наслаждаться свободой.

Я сбегал к юристам за чемоданом и, вернувшись, принялся разбирать и выкладывать книги.

Впервые за три года наша компания журналистов – третьекурсников устроились вместе в одной комнате. Комната неуютная, зато все только свои. Будет один распорядок, легче навести дисциплину.

— Как удалось отхватить целиком комнату? – спросил я у Володи Кудряшова, чья койка стояла рядом, с оставленной мне.

— Феликсу спасибо, умеет подойти к Нинке. Сунул два червонца комендантше, обещал еще самогону, ну и отдала ключ, не посчитала, скольких однокурсников собирается поселить, у всех ли есть направления из деканата.

Феликс обладал завидной способностью подобрать ключи к любому человеку. И, конечно, комендантша Нина, опустившая женщина, всегда нуждавшаяся в деньгах, не могла отказаться от заманчивого предложения.

Водка кончилась, в благодарность за койку, меня намеревались послать на вокзал за новой бутылкой. Кое-как убедил, что и на вокзале среди ночи не дадут. Алчущим крепких напитков пришлось довольствоваться пивом, его в запасе оставался почти полный ящик.

Все были навеселе. Известно, трезвый пьяному не товарищ, я подсел к Мише Абрамову, он продолжал писать. Я отвернул первую страницу и прочитал «Контрольная работа студента 3 курса отделения журналистики Василия Белова. «Труженики Канского района в борьбе за претворение в жизнь решений ХХШ съезда КПСС». Заголовок у Миши несколько отличался «Решения ХХШ съезда КПСС – в жизнь! – магистральная тема районной газеты «Красный Октябрь». Что касается содержания, Миша перекатывал работу Василия слово в слово, не теряя время на обдумывание. Иногда менял фамилии руководителей, а чаще рука автоматически переписывала фамилии и названия хозяйств без изменения. Заметив, Миша чертыхался, останавливался, недолго размышлял, и снова продолжал строчить, убедив себя, неужели кто-то будет читать всю эту галиматью, а тем более проверять фамилии?

Главное сдать, чтобы методист заочного обучения обаятельная Зиночка поставила в соответствующей графе крестик. Эту нехитрую механику, вовремя прислать контрольные и вырезки из газет со своими материалами, я раскусил еще в начале второго курса. Тогда же убедился, публикации студентов преподаватель не читает, в лучшем случае посмотрит на заголовок и название издания. Я же старался послать в Университет что-то выдающее, на мой взгляд, из напечатанного в престижных «Комсомолке», «Труде» или «Строительной газете», где меня изредка публиковали. Материалы со Всесоюзной Комсомольской стройки котировались в московских газетах. Конечно, обижался, что на кафедре партийной советской печати их, как и материалы других студентов, не все читали, а ставили в Журнале учета успеваемости очередной крестик, как и Васе Даннику за двадцати строчную информацию в шахтерской многотиражке. Кстати, выручал Васю часто тот же Миша, подписывая свои статьи его фамилией, чтобы тот имел, что послать в Университет. Вася писал неплохие стихи, любил поэзию, а писать для газеты не умел, работать журналистом не собирался. Работая мастером подземного ремонта в шахте, зарабатывал в три раза больше столичного журналиста, чем гордился. Зачем поступил на отделение журналистики, а не на филологическое, оставалось загадкой. Однокурсники выручали, подписывая материалы его фамилией. Ни у методиста, ни у преподавателей не возникали вопросы, как Вася Данник умудрялся публиковаться в разных географических точках от Норильска до Хабаровска.

Миша продолжал переписывать контрольную работу, остальная студенческая братия продолжала опорожнять бутылки с пивом и отпускать хохмы по его адресу. Большинство работали в газетах, чаще районных и многотиражных, были многостаночниками, писали на самые разные темы.

— Редактор ведущей областной газеты и переписывает чужое! Не стыдно?

— Лауреат областной премии Союза животноводов.

— Редактор лучшей худшей газеты, – упражнялись в остроумии подвыпившие коллеги.

Миша Абрамов, коренастый крепыш с удивительно туповатым на вид лицом, выпускал районную газету в одном из самых удаленных и экономически отсталых районов Красноярского края. Газета существовала более десяти лет, её редакция помещалась в большой избе с русской печью и единственным залом – горницей. По штату, редактору полагалось иметь еще несколько сотрудников. Вчерашние десятиклассники, не всегда грамотно способные написать две строчки, больше двух недель не задерживались. Сотрудники постоянно менялись и практически всю газету от «Пролетарии всех стран соединяйтесь!» до подписи редактора и тиража писал сам Миша.

Печатал на машинке, в районной типографии помогал верстальщику набирать тексты. Чтобы справиться со всем, требовалась нечеловеческая энергия и вера в важность твоего дела. Миша искренне верил и тянул лямку. Идеологический отдел ЦК партии требовал, чтобы каждый район имел свой печатный орган, даже если не было объективной необходимости. Миша тянул как вол и лишь изредка жаловался на судьбу, позволяя себе вечером, когда газета уже печаталась, расслабиться бутылкой самогона. Газета выходила два раза в неделю на двух полосах, и времени протрезвиться хватало. Платили ему, как всем районным газетчикам, гроши. Чтобы подкрепить материальное положение, регулярно звонил в Красноярск, передавал на краевое радио информации из жизни района, печатался в партийном «Красноярском рабочем». Если бы кто-то задался целью по числу печатной информаций из районов края определить самый важный, район, Мишин оказался бы на первом месте, как самый передовой и процветающий в крае. Больше Михаила никто из глубинки не поставлял информации. Коллеги, владеющие пером лучше, не составляли конкуренции. В его дыре в последние десять лет не появлялся ни один корреспондент из краевого центра. Поэтому Миша был бессменным нештатным корреспондентом всех краевых газет и радио. Если красноярской газете срочно требовался вдруг сиюминутный материал о сельских тружениках, звонят Мише. Он всегда найдет что-нибудь нужное. Коллеги в Красноярске доводили материал до уровня краевой газеты.

Недостаток Михаила – мышление районного масштаба. Сформировавшийся в авторитарном обществе, он не подвергал сомнению руководящие указания вышестоящих чиновников.

Портретные очерки и зарисовки Михаила – иконы и плакаты. Сводки, цифры и всевозможные графики занимали треть номера. Вместе с районными властями жонглировал ими как в цирке. В самом отсталом хозяйстве мог найти один, пусть не значительный, но положительный факт и выстроить вокруг него победный очерк, обойдя молчанием тысячи других вопиющих фактов. Его любимые чернила в ручке синие, но получалось все лишь в двух красках – белых (положительное) и черных (критических). Полутонов – никаких. В радостных тонах принимали у него материалы и в краевой газете. Проникала на страницы его газеты и критика, но обязательно согласованная с райкомом партии. Писал хоть и топорно, но так плодовито, за ним не угнался бы и дедушка Дюма с сонмом своих подмастерьев.

За день Миша мог заполнить две полосы. И не одним – двумя кирпичами, а десятком разно жанровых материалов за подписями авторов. Завидная черта Миши – сильная воля. Во время сессии мог три дня пить без остановки, а потом сутками сидеть над книгами и впитывать знания, как губка. Сдавал обычно все на пять. Отвечал громким торжественным голосом оратора, как на трибуне. Его просили говорить не так громко, он извинялся «не могу иначе – привык» и продолжал греметь «с выражением», как мы когда-то учились во втором классе. Преподавателю скоро надоедал его грохот и пустая трескотня, в зачетке появлялась очередная пятерка. Собутыльники, начав с ним бурить, потом не могли остановиться перед страхом надвигающегося экзамена, ни перед роком будущего безденежья, заваливали сессию, отставали от группы, иные оставляли учебу. А Миша Абрамов упорно двигался вперед. Во всех экстремальных случаях, когда требовалась концентрация всех сил и умственной энергии, умел мобилизовать себя, завершить трехдневный запой. В умении владеть собой, было в нем что-то от хемингуэевских героев. Сам он Хемингуэя не читал и не дорос до понимания. Воспитанный школьными учебниками 50-х годов, твердо знал: Хемингуэй певец пессимизма и не достоин тратить на него время. Если бы в ранней юности отправить Мишу в какой-нибудь западный университет или колледж, где его научили бы общечеловеческим ценностям и прибавили светского лоска, наверняка стал бы известной личностью европейского масштаба. Реальная же жизнь в глуши, каждодневная газетная гонка, «ценные указания» из райкома, не оставляли времени на самообразование, да он и не стремился. Времени хватало пробежать по диагонали передовицы центральных газет, чтобы вести в своей газете линию партии. Временами его элементарное невежество и хамство возмущали преподавателей, и тогда он прикидывался деревенским простачком, объяснял: «В глуши вырос, живу в тайге, без газет и радио». И ему прощали неумение вести себя. В прочитанном, он имел талант выбрать главное, понять идею, и это позволяло оставлять позади многих городских красноречивых балаболок. У однокурсниц Миша вызывал страшную ревность. Большинство девчонок, добросовестно прочитав все рекомендуемые учебники и литературу, на экзаменах с трудом вытягивали тройку. Миша получал пятерки.

Не менее любопытным оставался Михаил и в личной жизни. На втором курсе по поводу и без повода вспоминал свою жену и клял последними словами. Был уверен, она сожгла его зачетную книжку и партбилет, дабы насолить за обиды. Его убеждали, сам куда-то засунул и не помнит, но он не сдавался, считая все происками жены. Лида с первого дня замужества пыталась полностью подчините его себе, задавить всякую инициативу. Миша, естественно, согласиться не мог. Ну, и нашла коса на камень. Он ей слово, она два в ответ. Он ей в ухо, она сковородкой так рожу разукрасит, только в темных очках в редакции появляться. После развода они продолжали жить в одном доме, в разных комнатах и для окружающих продолжали считаться мужем и женой. Зачетка и партбилет нашлись. Лида пробудила ненависть ко всем женщинам, Миша не только их ненавидел, – боялся. На лекциях вскакивал и пересаживался, когда кто-то из студенток вдруг садился рядом.

Преподаватели и предметы

Не все преподаватели имели опыт журналистской работы, но были отличными теоретиками, специалистами в жанрах журналистики. Отделение журналистики, в год моего поступления, существовало всего третий год.

Будущий заведующий кафедрой журналистики, а потом и декан Леонид Степанович Любимов, обояшка, красавец, любимец всех студенток филологического факультета, писал «Как сейчас помню, собрала нас вновь испечённая заведующая кафедрой журналистики, доцент Надежда Степановна Тендитник на третьем этаже второго корпуса, в 37-й аудитории. Ваш покорный слуга, Леонид Леонтьевич Ермолинский, журналист из молодежки, Сергей Айзикович Иоффе, филолог, историк, журналист и поэт. И сломанная пишущая машинка на подоконнике. В таком составе и с такой «материально – технической базой» начала свою жизнь кафедра. Коллектив формировался за счёт аспирантов ИГУ Л.С. Любимова, Р.А. Шерхунаева, А.П. Горбунова, П.В. Забелина, И.М. Бобровой, Б.П. Леонтьева, и журналистов-практиков».

Особой любовью и уважением среди студентов и преподавателей пользовался опытный газетчик, участник войны Михаил Израилевич Давидсон, читавший курс теории и практики советской печати, успевший несколько пятилеток поработать ответственным секретарем и заместителем редактора областной партийной газеты «Восточно – Сибирская правда». Его лекции поражали смелостью высказываний. Как все журналисты – профессионалы, большой циник.

Шестидесятые годы можно назвать годами возрождения литературы в СССР. Было время поэтов. Булата Окуджавы и Евгения Евтушенко, Роберта Рождественнского и Андрея Вознесенского, Беллы Ахмадулиной, многих - многих других.

Стихи читали на концертах и на городских площадях, в обиход вошел мэм «Лирики и физики». Молодежь массово читала и писала стихи.

Новое осмысления получила современная жизнь у прозаиков, входящих в литературу: Василия Аксенова. Андрея Битова, Анатолия Кузнецова, Анатолия Гладилина. Сбросив оковы соцреализма, новые темы, правду жизни несли в литературу книги давно признанных авторов: В. Каверина, Ю. Трифонова, В. Астафьева, В. Гроссмана, Ю. Нагибина.

На первой своей лекции, М.И. Давидсон, поздравляя студентов с поступлением, неожиданно предложил тем, кто через журналистику мечтает стать писателем или поэтом, оставить Университет. «Вам здесь делать нечего. Перспективнее отправиться в народ – на стройки, завод, в поле, а потом в Литературный институт, но не на факультет журналистики. Если уверены, у вас литературный дар, журналистика загубит талант».

На склоне лет, имея за плечами полувековой опыт работы в СМИ, убедился, Давидсон был прав. Если пишешь самобытно, строчки идут от души, без оглядки на цензора и редактора – пропустят или нет, выбери себе любую работу, кроме журналистики, которая сделает тебя заложником многих табу. Приучит к самоцензуре, выбору не только тем, набору слов и штампов. Тоже делает и штатная работа журналиста на ТВ.

Прошли десятилетия, рухнула советская власть, партийная диктатура коммунистов с официальной цензурой, а совет Михаила Израилевича Давидсона остается актуален и поныне. В ХХӀ веке свои условия журналисту диктует Его величество доллар и ближайший Глава Администрации района, города, области или Кремль, в зависимости от масштаба издания, на которое ты работаешь.

Кроме Михаила Израилевича курс партийной печати читал доцент Раднай Андреевич Шерхунаев, тоже участник Великой Отечественной войны, закончивший Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Его лекции были слишком официозны, к практическим знаниям, уже печатавшихся журналистов мало что добавляли. Сам писал интересно, читать его – удовольствие. Выпускник бурятского филологическое отделение ИГУ, он занимался исследованиями устной поэзии бурятов, монголов, алтайцев, хакасов, тувинцев и тофаларов. Книга Р.А.Шерхунаева «Сказки и сказочники Тофаларии» – первое в русской и мировой фольклористике исследование художественной культуры одной из самых малочисленных народностей Сибири – тофаларов.

До него я лишь краем уха слышал о тофаларах от своего коллеги и приятеля по «Красноярскому комсомольцу» Вали Распутина. Тогда он еще не был знаменитым писателем, боролся с редактором за печатание художественных очерков и рассказов в официальной краевой молодежной газете. Литературный талант его по - настоящему раскрылся, когда в 1967 году оставил работу в газете. Первая публикация повести «Деньги для Марии», сделали Валентина знаменитым. Он возвратился в родные места, создал, переведенные на десятки языков повести и рассказы «Василий и Василиса», «Живи и помни», «Последний срок», «Прощание в Матёрой», «Пожар», «Уроки французского».

***

Тарелка репродуктора пропела гимн и умолкла, а мы все сидели, впитывая догмы популярного учебника философии. В солидном учебнике, возможно все написано интереснее и оставляет простор для собственного осмысления, но учебник академика Афанасьева, рассчитанный на лиц с пятью – шестью классов для изучения в сети политического просвещения, в нашем случае был полезнее. Он все подавал в виде элементарных истин, догм, которые надлежало вызубрить и запомнить. Еще достоинство и, пожалуй, главное, объем книги. В пять раз тоньше учебника Академии Общественных наук, где на титульном листе значится «Допущено в качестве учебника для высших учебных заведений». В период сессии, учебники Афанасьева выручили не одно поколение нерадивых студентов. Пройдут годы и будущие журналисты, философы всегда будут вспоминать добрым словом академика и телепросветителя, будущего редактора «Правды».

Я привык вставать рано, как бы поздно ни лег накануне, и в Иркутске, просыпался от звона колокола. Звонил, конечно, не один из тех колоколов, что висели когда-то над храмом, а бывший школьный колокол мусорщика. Звука его хватало разбудить в половину седьмого утра целый квартал. Студенты его не слышали, да и нет необходимости. Мусор к машине выносили штатные уборщицы. Проснувшись, я обычно сразу же брался за учебники, пока в тишине можно спокойно почитать. Остальные обитатели комнаты спали непробудным сном. С той поры Иркутск для меня не отделим от звона колокола. Изредка, после ночи, проведенной над учебниками, когда колокол поднимал меня, но был не силах разбудить окончательно, его звон переходил в перезвон древних колоколов, и звуки становились похожими на тот медный звон «старого режима», как любила повторять старая уборщица. Звон, громыхание ведер с мусором и перезвон пустой тары, включались в аккомпанемент звонка, и после второй октавы возвращали к действительности. С грустью вспоминая студенческую пору, мне не хватает этого колокола. В дальнейшем, пока большинство домов не стали строить с мусоропроводом, я наслушался всевозможных колоколов и колокольчиков, клаксонов, электрических звонков, и прочих сигналов. По мелодичности и чистоте звучания, они не шли, ни в какое сравнение с колокольчиком мусорщика Евлампиевского храма.

— У, Квазимодо чертов, опять разбудил, – прервал мои утренние размышления голос Миши Абрамова. — Кто бы увёл у него этот колокол, бутылку поставлю! Последние полтора часа поспать не даст!

— Ты чего, Миша, похмелиться охота? – поднял голову его тезка Миша Даурский.

— С какой кстати? Ты что ли поднес? Я не пил. Вы с Феликсом все выдули.

Они продолжают препираться. В разговор включается Виталий, а я открыл Бальзака. «Блеск и нищету куртизанок», читал когда-то; про Люсьена де Рюбампре, и из других книг «Человеческой комедии» что-то помню, но накануне экзамена ни одно имя, кроме Эстер, в голову не приходит, а Бальзака однокурсники поручили мне.

К каждому экзамену по литературе требовалось прочитать до кубометра классики. Предполагалось, что студенты эти книги когда-то читали. Теперь требовалось напомнить время написания, сюжет, идею, имена героев, ответить, что хотел сказать автор образами героев. Журналисты, пропагандисты научной организации труда, нашли выход. Авторов распределили между собой, кому и что читать, а за день до экзаменов сжато напомнить.

Для тех, кто когда-то читал изучаемые произведения, этих скудных данных хватало, на завтрашнем экзамене ошарашить преподавателя самобытным и весьма оригинальным литературоведческим анализом давно известного произведения. Понятно, по короткому напоминанию творчества великого писателя, представить автора, и в хоть какой-то степени его творчество, трудно. Необходимо познакомиться хотя бы с одним - двумя произведениями. Поэтому и разделяли, кто что прочитает или освежит в памяти, чтобы потом поделиться с товарищами. Мне на сегодня выпал бальзаковские «Блеск и нищета…», Володьке Леонтьеву – «Озорные рассказы», Феликсу – «Отец Горио», несколько коротких новелл и так далее. Таким же образом разделены Золя и Теккерей, Флобер и Мопассан. Кто кого больше любил и читал, тому и поручали. Этот метод позволял за три - четыре часа ознакомиться с творчеством таких глыб как Бальзак или Диккенс. Знаний хватало ответить, если не на пятерку, то не ниже четверки, и через пару дней все начисто забыть, перемешав в голове Мадам Бовари с гризеткой Анней, стихи Георга Веерта с песнями Беранже. Принимая такое кощунство над классикой, каждый клялся про себя, что, вернувшись с сессии, обязательно прочтет оригинал. Иногда клятвы выполнялись.

Курс зарубежной литературы вела Надежда Степановна Тендитник. Заслушавшись ее обзорами творчества О. Бальзака или Теккерея, хотелось обязательно потом прочитать их серьезно для себя, а не для сдачи экзамена. Окончив ИГУ в последний год войны, всю жизнь она посвятила литературе и преподавательской деятельности. Защитила кандидатскую, затем стала доктором филологии. За полувековую педагогическую деятельность воспитала десятки поколений учителей, сотню профессиональных журналистов. Среди её учеников всемирно известные писатели Александр Вампилов и Валентин Распутин. Любителям чтения, не только Иркутска, а всей страны, Надежда Степановна известна как бескомпромиссный литературный критик, по достоинству оценившая произведения писателей, работающих в «деревенской» и «военной» прозе 50 -70 годов ХХ века. Особой любовью пользовались у неё писатели «шестидесятники», и в первую очередь – сибиряки. Издала она и несколько своих художественной произведений.

Представьте, как не просто было сдать зачет, тем более экзамен, Надежде Степановне! С той же требовательностью, как в своих критических обзорах оценивала творчество писателей, относилась к знаниям студентов.

По всему курсу зарубежной литературы ХYП – ХХ веков мне она ставила пятерки, но после каждой пятерки, принимая из её рук зачетку, чувствовал себя неловко, понимая, что «зарубежку» на отлично не знаю, обещал себе внимательно перечитать страницы, о которых позволил спорить с Надеждой Степановной. Обещания чаще не выполнял.

Сдавать экзамены по истории русской литературы Татьяне Аркадьевне Чернышевой, было, легче, к студентам – заочникам она относилась снисходительнее. Понимала, современному журналисту не обязательно понимать психологию Катерины из Лесковской «Леди Макбет Мценского уезда», чтобы на страницах газеты призывать доярок повышать надои молока. А её установочные лекции по Гоголю и Чернышевскому слушались взахлеб. Очень интересно рассказывала о Н.Гумилеве, А.Белом, Вяч.Иванове, М.Волошине и других поэтах «Серебряного века», не изучаемых в школе, и не печатавшихся до наступления в отечественной культуре «оттепели».

Однажды в перерыве между лекциями, в коридоре, неожиданно у меня возник разговор с ней о творчестве современных писателей фантастах – Ефремове и братьях Стругацких, оказалась она хорошо знакома с работами многих современных фантастов. Чем вызван её интерес, к теме, казалось, не имеющей отношения к её профессии, я узнал годы спустя. Татьяна Аркадьевна Чернышева стала крупным ученым, одним из ведущих отечественных теоретиков научной фантастики. Ее докторская диссертация «Природа фантастики. Гносеологические и эстетические аспекты фантастической образности», защищенная в 1979 году в МГУ, стала значительной вехой в отечественном изучении фантастики. Написанная на основе диссертации, монография «Природа фантастики» была переведена на иностранные языки.

… Утренняя зарядка в остроумии не затянулась. У обоих Михаилов и Витальки еще сотни не прочитанных страниц, и они склоняются над книгами. Но тишина торжествует не долго. Кто-то из коридора трясет дверь, на крючке.

— Ну че, кому не спится? – рычит, не поднимая головы, Абрамов.

— Сапогом запусти, – советует Виталька.

— Эй, вы, сонные тетери! Открывайте скорее двери! – слышится из-за двери голос Феликса.

Я посмотрел на его койку – пустая. Виталька нехотя встает и идет открывать, впускает Феликса.

— Привет, мальчики, уже встали? Автобусы только пошли, с гэссовского поселка не мог добраться. Ни такси, ни частника, – оправдывается Феликс, и разбирает постель, чтобы отдохнуть после бессонной ночи. Быстро раздевается, аккуратно по-армейски складывает одежду на стул, на спинку вешает брюки.

— Засыпаю на ходу. Когда будете рассказывать, разбудите, – просит и накрывается с головой.

— А «Отец Горио», новеллы? – спросил Виталька.

— Знаю, – успел произнести Феликс и сразу уснул.

— Два часа можешь поспать.

Феликс уже ничего не слышит, еще минута и комнату заполняет его храп. Приходится время от времени толкать его в бок, чтобы утихомирился.

Феликсу сорок два, он самый старший и богатый на курсе. Второй десяток лет работает на Диксоне, получает бешенные деньги, которые там не нужны. Товары и продукты привозят в навигацию раз в год, и зимовщики отовариваются на год вперед. У него скапливались огромные суммы, которые в отпуске не считал. Мог во время сессии снять «Люкс» в гостинице «Сибирь», но предпочитал общество однокурсников и вонючий студенческий монастырь. На короткий срок, в случае наличия «кадры», как называл очередную смазливую девчонку, он уходил из общежития в гостиницу или снимал комнату. Девчонка надоедала быстро, и опустошив на неё очередной аккредитив, Феликс всегда возвращался. На втором курсе, он ночевал в общаге всего две или три ночи, хотя исправно платил за проживание. Следовало отдать должное его вкусу. На проституток, что толпами осаждали гостиницу, недалеко от монастыря, не клевал, а находил студенток или знакомился с приличным «кадром» на бульваре. Часто, как сказочный халиф или добрый Жан Габен в душеспасительных фильмах, подбирал заблудших и оступившихся, но достаточно интеллектуальных, чтобы излить душу после одиннадцатимесячного мужского общества на Диксоне.

Когда-то Феликс работал в небольшом провинциальном городишке на Украине журналистом и приносил домой 70 р. Жена уговорила за длинными рублями поехать на Север, и в первый же год сбежала с радистом, который уже успел накопить денег на кооперативную квартиру и машину на материке. Детей не было, и расстались без скандала. Север, и люди на Диксоне, пришлись по характеру, Феликс остался надолго.

На зимовке нет женщин, зато в отпуске, на материке, все его, и ни одной, кого мог бы привезти на Диксон. Все уступали первой любимой Оксане. Возможно, имелись и другие причины, почему откладывал создание семьи. На вопросы однокурсников обычно отшучивался «Куда спешить? Не испытываю проблем. Да и кто поедет со мной на Северный полюс? Я привык к большим деньгам и теперь не проживу на материковую зарплату. Судя по его безалаберной жизни на сессии, когда деньги транжирил налево - направо, одалживал парням пятерки, десятки и забывал, на материке ему будет трудно.

Журналистику он выбрал не случайно. Прежде, чем стать радистом, профессию которую освоил в армии, два года работал в газете и полюбил журналистику. С нами учились немало людей, никогда не работавшие в СМИ, и не собиравшиеся, а журналистику выбрали как наиболее легкий путь к диплому о высшем образовании заочно. Если не дебил, можешь из груды слов выстроить логическую цепочку, заметку, статью, этого достаточно. Партийные и комсомольские руководители, профсоюзные боссы, руководители разного уровня. По шпаргалкам, они в срок сдавали античную литературу, теорию и практику партийной печати, сибирские диалекты, списывали курсовые и приносили в деканат чужие материалы, подписанные их фамилией. Полярный радист Феликс, на их фоне имел полное моральное право быть студентом факультета журналистики, хоть и не собирался возвращаться в газету. Феликс умел писать, и писал превосходно. Сказывалась недолгая работа в провинциальной газете, где приходилось быть мастером на все руки. Жизненный опыт, экстремальные условия работы среди мужественных людей. Его очерки и северные рассказы печатали в «Красноярском рабочем» и в «Комсомольской правде». Печатался, как объяснял, чтобы не отчислили из университета за работу не по специальности.

Сейчас Феликс спал безвинным сном младенца, словно нет завтра экзамена по зарубежке, и не потребуют знать сотню классических произведений ХӀХ века.

За два часа пролистав «Утраченные иллюзии» от корки до корки, я вспомнил все перипетии судьбы Люсьена, «что и кого разоблачал» Бальзак. С чувством исполненного долга, начал одеваться

— Кончай ночевать! – прокричал я вовсю мощь легких. – Парни давно уже снова смотрели сны, уткнувшись носами в подушки.

Я старался максимально подготовиться к сессии дома, чтобы в Иркутске не корпеть над книгами и конспектами, а иметь время сходить в театр, на пляж. Многие заочники так и делали, готовились к сессии дома, а экзаменационную сессию превращали в отпускные каникулы, нарушаемые днями зачетов и экзаменов. Чтобы в жаркий июльский день не сидеть в читальном зале или общаге, когда на пляже кипит жизнь, есть смысл подготовиться дома. Хотя, летом, пляж на Ангаре тоже огромный читальный зал под открытым небом для самоподготовки студентов – заочников, съезжающихся в Иркутск от Мирного и Бодайбо до Благовещенска и Улан – Удэ. Пляж на острове не только место любовных свиданий и деловых встреч.

В прошлом году, к летней к сессии за второй курс, я почти не подготовился. Более, пришлось сдавать и за зимнюю сессию. Осенью родился Андрей; Агафья Ермиловна, мама Людмилы, приехала встретить дочь из роддома, показала, как пеленать и купать младенца, и через неделю уехала, оставив нас, молодых, самим осваивать родительские обязанности. Проблем, с появлением грудного ребенка, когда ни свекрови, ни тещи, навалилось великое множество! В доме ни стиральной машины, ни горячей воды. Лишь благодаря взаимной любви, понимания друг друга с взгляда, мы справлялись, и, не буду хвастать, до года Андрей не болел. В тридцатиградусный мороз, закутанного так, что оставались открытыми лишь ноздри и рот, его часами оставляли на улице.

Днями и вечерами я пропадал в редакции, лишь изредка в обеденное время удавалось вырваться ненадолго, помочь по дому Людмиле, и еще после работы. На зимнюю экзаменационную сессию за второй курс, в Университет не поехал, перенес зачеты и экзамены на лето. Домашние дела, ребенок, отнимали столько времени, что на подготовку к сессии его практический не оставалось. Занимался урывками, ночами. Уже в Иркутске, пришлось перелопатить десятки томов литературы. Готовиться ночами, когда однокурсники гуляли и веселились. На сон оставлял два-три часа, чтобы осилить курс литературы, который очники изучали год и сдать на четверку или даже на пятерку. Предметы по практическим и газетным дисциплинам проблем не создавали.

К сессии за третий курс подготовился неплохо. Андрею исполнилось полтора года, Людмила одна справлялась с большинством обязанностей, и я имел возможность готовиться к сессии, прочитать почти всё рекомендованное.

Снова нарушил хронологию событий, зато рассказал про сына, родившегося в период учебы в Университете.

Продолжу про летнюю экзаменационную сессию третьего курса. Первое мое утро пролетело быстро. В общежитии, пока вспоминали события прошлой сессии, переписал расписание, и до начала занятий осталось лишь отметиться у очаровательной Зиночки – методистки, поинтересоваться все ли контрольные зачли, не потерялись.

Первая лекция по истории философии сразу для всего потока – филологов и журналистов. Удобно для преподавателя, для студентов тоже – увидеть всех, с кем три года назад вышел на старт шестилетнего марафона. Толку от лекции, когда в аудиторию набивается сотня человек, мало. У очников можно еще навести тишину, здесь же, взрослые люди, встретившись, после полугодовой разлуки, должны обменяться новостями. Всю первую половину лекции я глазел по сторонам, приветствую знакомых. Изменений много. У кого-то на пальце появилось обручальное кольцо, у других перекочевало с правой руки на левую. Несколько когда-то отчаянных девчонок переоделись в широченные платья – халаты, маскирующие будущее материнство. Некоторых знакомых лиц не встретил, как ни вертел головой. Кто-то еще добирался до альма - матер, если совсем не сошел с дистанции, потеряв терпение, другие остались нянчить будущих студентов ИГУ. Увидел редактора военной газеты из Красноярска. На плечах Николая сверкали новенькие майорские погоны. Я поднял обе руки в знак приветствия. Николай смущенно заулыбался и продолжил прилежно конспектироваться воззрения Конфуция. В группе он был самым старательным и конспектировал любую ахинею. Однокурсники сомневались, что потом читал свои конспекты. Зато всегда было, где посмотреть. Коля, в отличие от всех нас, не пропускал ни одной лекции.

Вася Данилин по своему обыкновению, уткнувшись в конспект, стенографировал бессвязный рассказ молодого профессора. Рядом с ним о чем-то болтали мои приятели Виталька и Ленка. Их мысли были далеки от Конфуция.

Посмотреть на Феликса и не заржать трудно. Он часто хлопал ресницами, поднимал голову и силился смотреть на профессора, но голова предательски падала, и глаза закрывались. Голос преподавателя убаюкивал. Впереди Феликса сидели подружки – будущие историки Дина и Зина. Не наговорившись до лекции, они продолжали щебетать, под их монотонный шепот и засыпал Феликс. Им - то уж следовало послушать профессора, – подумал я. Наверняка ничего не знают о китайских философах. Правда, к экзамену вызубрят, сдадут и сразу же забудут.

Второй парой был спецкурс «фельетон», его читал доцент Павел Викторович Забелин, специалист по И.А.Бунину, имеющий опыт работы в иркутской газете «Советская молодежь» и на Иркутском телевидении. Лекции читал интересно, с чувством пережевывал каждую находку и острое словцо, открывал секреты, ради которых стоило учиться в университете. Жаль лишь, больше примеров приводил из Ильфа и Петрова, Кольцова, и других фельетонистов прошлого.

Каждый вечер вставала дилемма – после занятий возвращаться в общежитие, и продолжить впитывать знания к очередному экзамену, или позволить себе сходить в театр, филармонию. Летний сезон в Иркутске обычно богат интересными гастролями столичных театров и музыкантов, на которых круглогодичный спрос в столицах. Многие творческие коллективы раскусили, что лето на Байкале интереснее, нежели на перенаселенном южном побережье, и устраивают променад в Сибирь. Афиши Ленинградского театра имени Комиссаржевской соседствовали с рекламными щитами Театра Советской Армии. В филармонию звали Лариса Мондрус и Эдита Пьеха со своими ансамблями. Всех этих знаменитостей никогда не увидишь в сибирских городках и райцентрах, откуда приехали на экзаменационную сессию студенты – заочники. Не так-то просто послушать их и в Москве.

В Одессе есть Дерибасовская, в Тбилиси – Руставели, в Ленинграде – Невский, а в Иркутске – Большая. После революции её переименовали в Карла Маркса, однако местные, а за ними приезжие, продолжали именовать улицу по-старому. После будничных скупых улиц Дивногорска, где девицы одевались лишь в праздник, а так все в телогрейках да рабочих робах. Большая переносила в Рио де Жанейро. Идут рядом с тобой обычные девчонки, не красавицы порой, но все в красивых шапочках, аккуратных сапожках и капроне, все молоды, симпатичны, с улыбками на лице. А уж летом, когда все максимально раздеты и в легких пестрых одеждах, чувствуешь себя на празднике. Социологи объясняют: Иркутск город студентов, каждый пятый учится. Летом город наводняется еще заочниками. Встретить деревенскую бабенку в платке, вечером на Большой или на Бульваре, шансов во много раз меньше, чем в Красноярске или Чите. Я любил бродить здесь один, отдавшись мыслям.

У входа в общежитие, мне встретилась процессия юристов – третьекурсников во главе с Гришей – милиционером. Компания успела отметить его успех, и была сверх обычного возбуждена.

— Привет журналистам, – остановил меня Юрий. — Можешь поздравить Гришку. Сегодня сдал, наконец, логику.

Григорий славился в нашем потоке, с первого курса никак не мог сдать экзамен по логике. Предпринял десяток попыток и все мимо. Нагрубил заведующей кафедрой, и она поклялась, не принять экзамена, пока не просто выучит предмет, а будет все понимать и логично мыслить. Будущему юристу нельзя не знать логики.

— Правда, Гриша? – спросил я. Он расплылся в счастливой улыбке младенца, и, приобняв меня, подтвердил.

— Сдал, Борька! Хотела даже пятерку поставить. Вспомнила мои бесчисленные заходы и поставила четверку. Идем на Ангару. Торжественно затоплю учебник и методичку.

Вечером в коридоре только и было разговоров, как |Гриша с компанией однокурсников топили учебник. Привязали булыжник, а он сорвался, и книга поплыла. Гриша в изрядном подпитии, в одежде, полез ловить и свалился. На помощь бросился Сергей и тоже искупался, а книга спокойненько плыла все дальше по течению. Тем временем Игорь разделся и поплыл вдогонку. Время вечернее, набережная полна гуляющих, у парапета собралась толпа любопытных, наблюдавших за баловством великовозрастных лоботрясов. В итоге учебник выловили, привязали другой камень и утопили. Возмездие свершилось! Незапланированное мероприятие и толпа зевак привлекли милицию. Возможно, кому-то из компании пришлось бы сегодня сменить грязную прокуренную «ночлежку Коростылева» на чистые простыни палаты вытрезвителя, но Гриша и Сергей показали коллегам свои удостоверения офицеров МВД, и всех отпустили с миром. Взяли только слово, покинуть набережную, и вернуться в общагу. Компания, помогавшая Григорию отомстить ненавистному предмету, вернулась в общежитие и проводы проклятой «Логики» продолжили в «ночлежке».

Знания, полученные на лекциях и путем самостоятельного изучения в период университетской учебы, бесспорно много добавили к уже имеющемуся багажу профессионализма. Весьма полезным было и общение с коллегами, серьезное и порой курьезное, встречи с разными людьми, новые знакомства. Университетские годы, даже при заочной учебе, большой отрезок жизни, оставшийся в памяти добрыми воспоминаниями.

Возвращение к газетным будням

Плотина гидроэлектростанции росла на глазах, одевалась в бетон и металл. Стоило не побывать на строительной площадке гидростанции три - четыре дня, как, словно впервые оказывался здесь, настолько серьезные происходили изменения. А я месяц находился на студенческой сессии в Иркутске.

Вернувшись домой, сразу же окунулся в газетные будни. Работы прибавлялось с каждым днем. Постоянно возникали проблемы, требующие вмешательства газеты. Мы обращались за помощью к коллегам в разных городах, звонили в комсомольские штабы на предприятия, задерживающие поставки, срочно необходимого оборудования. Печатались с критическими сигналами в «Советской России», «Строительной газете», в «Труде».

Каждый день наша газета публиковала репортажи об установке очередного узла оборудования станции. готовности того или иного участка к испытаниям. Монтажники дневали и ночевали в залах и цехах будущей гидростанции.

Работая в Красноярске, четыре - пять раз в год, удавалось бывать в Москве. Часто заходил попить пива и посидеть с коллегами в Доме журналиста. Представлялся, что работаю в Красноярске, в газете на строительстве ГЭС. Иные долго вспоминали, где это, хотя слова Дивногорск, Красноярская ГЭС звучали ежедневно на радио и ТВ, регулярно писали о стройке центральные газеты. Оторванные от реальной жизни, молодые московские пижоны, с шевелюрой, а La старик Хемингуэй, с капитанской трубкой в зубах, в те годы, да вероятно и теперь, пройдя по чужому удостоверению в столичный Дом журналиста, любят не торопясь, потягивая через соломинку экзотический коктейль, рассуждать о творческой индивидуальности стиля, глубине проникновения в суть проблемы. Когда мне надоедало слушать пустую болтовню, я как бы между прочим, сообщал, во вчерашнем номере «Комсомолки», Клара Скопина посвятила нашей газете целый подвал. А сегодня, в вечернем выпуске радиостанции «Юность», я рассказываю, чем мы, журналисты, занимаемся на крупнейшей сибирской стройке… Собеседники с любопытством поворачивались, оглядев коллегу, совсем не столичного вида, переводили разговор на качество пива, попить которое в те годы свободно, без очереди, можно было лишь в Дом журе.

В «Огнях Енисея» с первых месяцев работы мне доверяли диктовать срочную информацию прямо линотипистке. Называйте такую работу безобразием, неразберихой или еще как, но большего удовлетворения, чем в типографии, когда на глазах твои мысли отливаются в металлические строчки набора, и еще горячие гранки несешь метранпажу, не получишь. Линотипистки чертыхаются, делают ошибки, психует верстальщик, да что на них обижаться, – они ведь не по злобе. Еще несколько минут, и редактор подпишет полосу, застучит печатная машина и все успокоятся, забудут неурядицы, а завтра все повторится.

Сегодняшним журналистам, работающим за компьютером, часто не знающим, как печатается газета, что такое линотип, кто такой метранпаж, всё это в доисторической эпохе.

Привыкнув к запахам типографской краски, расплавленного гарта, ко всей суете, что начинается, когда полосы сверстаны, и метранпаж последнюю правку делает уже в машине, узнаёшь, что такое газета. В большой газете сотрудник годами не видит линотипа. Пройти в типографию мимо милиционера, час уйдет на выписку пропуска.

Много позже я понял своих коллег, часто талантливых, не пожелавших оставить свои районки или многотиражки ради серьезной партийной или отраслевой, республиканской газеты, где читатель уже не будет помнить твою фамилию, а ты чувствовать свою значимость и необходимость. В газете небольшого городка, районки, тебя знает не только читатель, каждая бездомная собака.

О том, что профессия журналиста превращает тебя в конформиста*, я понял через несколько месяцев штатной работы в газете, но как-то не задумывался, слишком был счастлив работой, возможностью общения с интересными людьми, бывать в разных местах, везде встречать уважение.

* Конформизм — морально-политический термин, обозначающий приспособленчество, пассивное принятие существующего порядка вещей, мнения большинства, признанного авторитета и т.п. ВИКИПЕДИЯ

Само слово конформист ассоциировалось у меня с пассивностью обывателя, равнодушием к политическим событиям и окружающему миру, любым путем отказываться от участия в каких-либо общественных мероприятиях. За собой подобного я не замечал. И подтверждение нашел, позже, посмотрев и поразмыслив над фильмом Бернардо Бертолуччи «Конформист», по роману Альберто Моравиа. А то, что я самый настоящий конформист, и достоин презрения, в полной мере осознал лишь в зрелом возрасте. Раньше оправдывал себя примером окружающих, хотя в своих статьях на моральную тему, часто приводил цитаты, подобные высказываниям Л. Толстого «Один из самых обычных и ведущих к самым большим бедствиям соблазнов, есть соблазн: все так делают».

Последние месяцы, перед пуском первых агрегатов, запомнились нескончаемым авралом. Поездки в котлован, встречи с монтажниками в залах самой станции и в помещениях внутри плотины, интервью с будущими эксплуатационниками, уже хозяйничающими в цехах. Репортажи в газете, выпуски мобилизующих листовок, иногда несколько раз в день. Ночные телефонные переговоры из дома с коллегами в европейской части страны, где время отличалось от нашего на три - четыре часа, и был еще ранний вечер.

В эти, горячие для всех дни, из краевого комитета ВЛКСМ пришла разнарядка включить одного из активных комсомольцев Дивногорска в состав делегации ЦК ВЛКСМ для поездки в Италию. Познакомиться с работой итальянской коммунистической молодежной организации. Вроде нашего комсомола.

За какие заслуги выбрали меня, я не понял. Скорее всего, по анкете. Член горкома комсомола, молодой кандидат в члены КПСС, журналист. Так, конец марта и первую половины апреля, когда на гидроэлектростанции интенсивно продолжались предпусковые работы, я оказался в Италии.

За железным занавесом

Знакомство с Италией состоялось в эпоху идеологического железного занавеса, отделявшего СССР от свободного мира. Время, когда еще «братскую Болгарию» не называли 16 - ой республикой, и, поехать туда на отдых, в составе профсоюзной туристической группы, требовалось заручиться множеством характеристик и рекомендаций. О поездке в капиталистическую страну и не мечтали. И вдруг, такой подарок мне!

Приведу несколько сокращенных, не отредактированных позже, фрагментов из моих публикаций 1967 года о поездке. Чтобы современный читатель ощутил какое идеологическое давление испытывали журналисты, описывая «заграничную жизнь», лишь бы напечатали или показали в еженедельной ТВ - программе «Международная панорама».

Италия поразила в первые же минуты, в аэропорту Леонардо де Винчи. Мы вышли на привокзальную площадь, и в ожидании автобуса, заглянули в небольшой магазинчик. Удивлению не было предела. Покупатели свободно ходили среди продуктов и промышленных товаров, могли что-то взять в руки, оценить внешне, рассмотреть, как сегодня в любом отечественном супермаркете или универсаме. Нашу делегацию из СССР, эта «мелочь», в 1967 году поразила.

Подобная форма торговли пришла в нашу страну лишь через двадцать лет, с открытием первых Универсамов. Раньше наладить выпуск расфасованных продуктов плановая экономика не могла. Каждую покупку взвешивали. Желаешь, например, купить триста граммов масла, тебе отрежут от огромного куска, положат на весы, потом будут отрезать или прибавлять по кусочку, пока не получится ровно триста. Определить стоимость двухсот девяноста пяти или трех сот одиннадцати граммов на деревянных счётах, крайне затруднительно, если вообще возможно. Электронных весов, показывающих одновременно вес и стоимость продукта, в те годы не знали. Все арифметические операции производились с помощью «русского компьютера» – деревянных счетов с костяшками.

Долго еще не существовало и полиэтиленовых пакетов. Они пришли к концу 70-х годов. Все продукты, как и промышленные товары, заворачивались в грубую серую бумагу.

Вечный город

Только побывав в Риме, поймешь, почему его называют вечным. Это ведь не красивый эпитет из арсенала поэта. Старина и история здесь на каждом шагу, словно заново перелистываешь школьный учебник древнего мира.

То, что когда-то звучало не очень понятно и грозно – Колизей, Форум, Аппиева дорога, теперь оживали в памяти по-новому. Время останавливает свой бег, когда наяву видишь водопровод, построенный рабами древнего Рима, или вдруг оживает картинка из учебника – Колизей. Тысячелетия оставили свои следы, разрушено часть стен, нет знаменитой арены, где насмерть бились гладиаторы. Но и сегодня Колизей грандиозен и великолепен.

Получая иностранную валюту с туристов, больше чем с любой другой статьи экспорта, итальянцы бережно относятся к каждому древнему камню. Среди кварталов современных домов, встречаешь остатки древней стены или каких-то развалин. Памятники старины реставрируются.

Рим не только столица Италии, еще и мировой центр католицизма. Суверенное государство в государстве – Ватикан. Монаха встретишь чаще, чем школьника. В автобусе, метро, за рулем автомашины или мопеда. Обилие машин в городе поражает. Машины небольшие, больше фиатовские малолитражки. Длинные большие автомобили, если и встречаются, то чаше иностранные, или с дипломатическими номерными знаками. Машины, машины... Кажется, весь Рим на колесах...

После машин в глаза бросается реклама. Рекламируется все, начиная от путешествия на Гаваи, и кончая предметами женского туалета. Женское тело – основа любой рекламы, независимо от того, что рекламируется, дамский корсет или бензин.

Папа Римский тоже любит рекламу. Но скромнее. Свои изображения продает только в своем государстве. В Ватикане множество киосков, где можно приобрести посуду или медальончики с портретами Павла VI. Встречаются и довольно забавные сувениры, вроде комнатных термометров с двумя Папами сразу – нынешним и предыдущим, маленькими фигурками, обрамляющими градусник.

Реклама, реклама... Дается она броско, с большим умом и знанием человеческой психологии. Особенно много её на самой фешенебельной улице Виа Венето. Она как Бродвей в Нью – Йорке или Елисейские поля в Париже. Жизнь здесь кипит днем и ночью. Особенно многолюдно вечерами. Рестораны, бары и ночные клубы не закрываются до утра. От светящейся, прыгающей, ползущей, крутящейся рекламы ночью светлее, чем днем.

Галерею живых капиталистов, бизнесменов и авантюристов со всего мира, богатых туристов и проституток, нигде, как на Виа Венето, больше не увидишь. Нас сводили посмотреть «звериное лицо» капитализма.

Столики выставлены прямо на тротуары, за ними восседают богатые туристы и местные сливки общества. Холеные и довольные физиономии равнодушно взирают на поток, рядом прогуливающихся. А по мостовой, несмотря на поздний час, нескончаемым потоком медленно двигаются машины в много рядов. В этом же потоке, экстравагантные фаэтоны с туристами. Богачи, пресыщенные автомобилями, любят этот старинный вид транспорта за медленную скорость и безотказность. Стоят извозчики на тех же стоянках, что и такси.

Все это – Рим богатых и туристов. У простых римлян бумажник не позволяет коротать ночи в ресторанах Виа Венето. Не пользуются они и конным транспортом.

В дни нашего пребывания в Риме, случилась мировая сенсация. Ей открывались все итальянские газеты и программы телевидения. В Рим прилетела дочь Сталина Светлана Аллилуева. Получив разрешение поехать на похороны индийского мужа – коммуниста, она сбежала от сопровождавших ее кэгэбэшников, в американское посольство в Дели, и попросила политического убежища, а оттуда направилась в Рим. Подробно история изложена в книге С. Аллилуевой «Двадцать писем к другу». Мы были свидетелями впечатления, произведенного на итальянцев, её побегом. Особенно на молодых коммунистов. Они были шокированы и не могли понять, зачем дочери мирового вождя коммунизма, пришлось бежать тайно. Газетные заголовки пестрели: «Светлана Сталина выбрала свободу», «Дочь Сталина не выпускали из СССР» и огромными архивными фотографиями дочери Сталина.

Итальянского языка никто из наших не знал. Мы рассматривали газетные фотографии и слушали приключения беглянки в переводе Маруцы, нашего постоянного гида и переводчика. Позже купили «New York Times» и «Guardian», где событие освещалось еще в более антисоветской интерпретации. Светлана ведь понимала каким «подарком» врагам своей родины, в юбилейный полувековой год революции, станет её поступок. Опекуны дочери Сталина так достали её своим контролем и запретами, что не выдержала и воспользовалась представившемся случаем.

Прилет в Рим С. Аллилуевой вызвал горячие дискуссии на встречах с представителями молодежной федерации коммунистов. Мы как могли убеждали их не верить всему, что в эти дни писалось в газетах о нашей стране.

Сорренто и встреча на Капри

Сорренто знакомо с детства. Песни Карузо и Джильи, «О, мое солнце» в исполнении Робертино Лоретти. Сказки об Италии А. М. Горького. Это небольшой курортный городок в 40 километрах от Неаполя. Промышленности и предприятий никаких. Город живет туристами, расположен амфитеатром в сказочно красивом месте над Неаполитанским заливом. Мы облазили все окрестности, смельчаки «на память» искупались в апрельском Тирренском море.

Вечером, на открытой террасе отеля, состоялась встреча с комсомольцами Неаполя Как на всех встречах, итальянцы интересовались жизнью в нашей стране, ролью молодежи и комсомольцев в общественной жизни, задавали много вопросов.

С террасы открывался великолепный вид на залив и все Сорренто – бесчисленные домики, ласточкиными гнездами прилепившиеся к скалам. Этажа на два ниже террасы тихо плескалось море. Из открытого ресторанчика на берегу доносилась приятная мелодия, в остальном – тишина. Давно опущены жалюзи в окнах, погашены огни, остановился поток машин. Сорренто засыпает рано. Только в ночных барах и ресторанах, которые оккупируются богатыми туристами, жизнь не затихает до утра.

Хозяева или гости и Неаполя, не знаю, как правильно назвать, приехавших к нам молодых итальянцев, продолжали расспрашивать нас о Советском Союзе, о Москве, гидростанции на Енисее. С помощью переводчицы, мы отвечали на вопросы, с кем-то общались на английском, старались убедить в преимуществах нашего политического строя.

А вечер теплый – теплый. Легкие порывы ветра доносят из долины запахи цветущих олив и апельсинов. Далеко, на другом берегу залива темнеет контур двуглавого Везувия, мириадами огней сверкает ночной Неаполь. Тот самый Неаполь, о котором уже несколько веков назад говорили: «Веди Наполи э пой маори» – увидев Неаполь, можно и умирать.

Откуда-то из-за гор показалась луна и скоро лунная дорожка заплясала по водной глади залива. Кругом сказочно красиво и кажется, когда-то уже видел этот залив в такую же лунную ночь. Очевидно, вспоминаются картины К.Айвазовского, А. Иванова, О. Кипренского и К. Брюллова.

И вдруг, (случается же такое везение!), снизу послышался плеск лодки, а потом песня! Знакомая, но сразу никак не вспомнишь, какая. Да ведь это «О, мое солнце!». Классическая неаполитанская песня!

Наш Михаил Александрович, возможно, поет ее лучше, чем этот безвестный певец. Но сейчас пел итальянец. Неаполитанец. Пел у себя на родине.

Из Сорренто мы отправились на остров Капри

При упоминании Капри вспоминаешь, здесь лечился Горький, сюда к нему приезжал В.И. Ленин. В русской литературе Капри увековечил Иван Бунин.

На Капри круглый год цветут и зреют лимоны, виллы и отели лепятся на крутых склонах, а море вокруг острова сказочного голубого цвета, как на открытках.

Пока наша переводчица Маруца договаривалась с лодочниками, которые отвезли бы нас к Лазурному гроту, и она почти сторговалась, как вдруг к нам подошел невысокого роста старичок, в старой, видавшей виды рыбацкой куртке.

— Руссо?

— Русские мы, русские.

— Горки. Лексей Горки. – Он еще что-то продолжает по-итальянски, мы не понимаем.

Выручает Маруца. Оказывается, Сальваторе Анастасиа, так зовут старика, помнит Алексея Максимовича и бывало ходил с ним на рыбалку. Был гидом у Бунина и Шаляпина. Старик очень рад, что мы русские. Он все время улыбается и без конца повторяет «Руссо, Моска». Полвека на Капри не ступала нога русского. Соленое море, и годы избороздили лицо морщинами, на голове осталось несколько седых волос. Сальваторе за семьдесят. Всю жизнь Анастасиа рыбачил. В 1944-м партизанил, был ранен. Увидев на наших значках Ленина, старик просит подарить. Выходит, знает кто такой Ленин.

Мы отказались от услуг уже нанятого гидом лодочника, и наняли баркас Сальваторе. Он и привез нас к Лазурному гроту.

Лазурный грот чудо природы. Описать его нельзя, надо увидеть. Сказочную красоту не удалось передать ни одному писателю.

У входа в грот с баркаса пересаживаемся в маленькие лодчонки по 2-3 человека, и, согнувшись в три погибели, проплываем через узкое отверстие в грот. Потолка не видно, высота огромная. Вокруг ничего кроме голубой воды. Сказочное озеро светится неповторимым голубым светом, и вода стекает с весел голубым густым маслом. Ученые объясняют эту красоту необычным преломлением солнечного света и химическим составом воды. Лодочники, обслуживающие грот, считают его восьмым или девятым чудом света и ссылаются на «силы небесные».

Грустные глаза венецианки

Знакомясь с Венецией, мы остановились у небольшой церквушки, привлеченные толпой. От самых дверей храма к каналу, метров около тридцати, была положена ковровая дорожка. На воде качалась огромная гондола, разукрашенная гирляндами цветов и разноцветными лампочками. Внутри два старинных кресла, обитых плюшем, на корме сидел гондольер, тоже принаряженный, и вертел в руках мандолину. Ждал.

С обеих сторон дорожки толпились любопытные туристы с фотоаппаратами. Двери в храм были открыты, оттуда доносились звуки органа и пения. Через спины был виден лишь верх освещенного алтаря. Извиняясь и расталкивая людей, мы протиснулись ближе к алтарю и остановились, откуда видно бракосочетание. Склонив колени на специальные скамеечки, стояли с опущенными головами молодые. Священник читал что-то заунывным голосом. Когда смолкал, его сменял хор.

Лиц молодых не видно – одни спины, и мы пока рассматривали церковь. Народу много, в основном вроде нас, любопытные и туристы, привлеченные пышным обрядом.

Родственники невесты все в черном, словно на похоронах, родственники жениха в однотонных костюмах. На невесте все белое, фата с дорогими, скорее всего, искусственными украшениями, сверкающими в свете электрических и восковых свечей.

Мы пришли к концу церемонии. Закончив молитву, священник одел молодым кольца, заставил поцеловаться и расписаться в толстой книге. Вспыхнул несколько раз блиц фотографа, увековечившего исторический день в жизни молодой четы.

Молодые еще несколько раз поцеловались и повернули к выходу. Толпа расступилась, и молодые пошли мимо нас, постоянно останавливаясь, чтобы расцеловаться с очередным родственником или знакомым.

Теперь хорошо можно было рассмотреть жениха и невесту. Невеста красива, как кинодива, черноволоса, с темными грустными глазами. На голову выше своего супруга и на целую жизнь моложе. Ей лет 20, ему – под пятьдесят. Черные напомаженные волосы не скрывали пробивающуюся плешину и серебро на висках.

Еще до того, как мы увидели лица молодых, показалось, машина времени отбросила нас назад, в прошлое столетие. Свечи, священник, с часто повторяющимся «аминь», коленопреклоненные прихожане, строгие святые, глядевшие на нас в храме... Вдобавок ко всему еще старый жених. На память невольно пришла картина Б. Пукирева «Неравный брак». Вот уж поистине, остановившееся мгновение!

На пятидесятом году советской власти, нам, воспитанным в атеизме, происходящее казалось возвращением в ХӀХ век. Сегодня, в ХХӀ веке, когда церковь вновь пытается занять главенствующую роль в жизни россиян, всё повторяется. Невеста на жизнь, а то и на две, моложе жениха, обязательное церковное освящение брака.

Но вернемся к венецианским молодоженам. Жених улыбался направо – налево и бережно вел под руку жену. Она, заметно искусственно, тоже улыбалась. Не надо быть психологом, чтобы прочитать в ее глазах страх и неуверенность. На обильно накрашенных длинных ресницах блестели капельки слезинок. Вряд ли это были слезы счастья или радости.

Молодые чинно прошли мимо нас под шепот и смех любопытных. Трещали кинокамеры падких до экзотики американских туристов, поминутно вспыхивал блицем официальный фотограф. Толпа вынесла нас на улицу, и мы оказались у самой гондолы, рискуя свалиться в воду. Держа жену за руку, супруг помог ей спуститься в гондолу. Гондольер предложил молодой королевское кресло. Жених сел в другое. Родственники что-то кричали молодым, отчаянно жестикулировали руками. Молодые продолжали натянуто улыбаться. Гондольер опустил в воду весло, и лодка отваливает от берега. Муж все еще смотрел на берег, кому-то махал рукой, довольный смеяся. Невеста, уставшая от церемоний, сидела молча и смотрела под ноги. Когда гондола отплыла на порядочное расстояние, она достала платок и энергично принялась вытирать глаза. Возможно, плакала, может, вытирала те слезинки, что набежали еще в церкви, с берега не видно. А жених продолжал смеяться и махать рукой друзьям на берегу.

...Одним Венеция запоминается песней гондольера, другим – величественным и неповторимым Дворцом дожей, мне – грустными глазами незнакомой венецианки.

Аривидерче, Рома!

За шестнадцать дней знакомства со страной, конечно, сделать для себя большие открытия, трудно, хотя проехали по стране более трех тысяч километров с юга на север страны. Побывали в Риме, Неаполе, Сорренто и на Капри, в Болонье, Флоренции и Венеции. Встречались и беседовали с сотнями рядовых итальянцев, и, конечно, везде с, пригласившими нас «комсомольцами» – членами Федерации коммунистической молодежи Италии, ячейки которой, имелись тогда в каждом городе. Организаторы нашей поездки стремились показать нам Италию молодежную, туристическую и историческую. Италию – родину Возрождения и страну музеев.

Знакомые по неореалистическим фильмам, узкие улочки, грязное белье, на веревках поперек улицы, оборванные ребятишки, взирающие на автомобиль, как на чудо, громко орущие и жестикулирующие старухи на улицах, где-то, конечно, остались, но не они главное. Со времен первых неореалистических фильмов прошли годы. И фильмы 40 - 50 годов не воссоздают облик Италии шестидесятых. В экономическом развитии, за прошедшие годы, страна вышла на одно из передовых мест в Европе.

В последний день, знакомства с удивительной страной, по традиции, наша делегация пришла к фонтану де Треви. О нем и сегодня популярна песня «в фонтан брось монетку, я верю в примету, что снова вернемся сюда». Бросили по монетке, спели «Ариведерче, Рома!». Может, и правда, повезет, вновь когда-нибудь окажемся в Италии, на улицах и автострадах, где при скорости в сто двадцать километров, можно включить проигрыватель грампластинок, а иголка звукоснимателя не будет перескакивать со звуковых дорожек диска.

***

Прекрасные воспоминания о днях, проведенных в стране, её людях, образе жизни, не привлекали жить там постоянно. Мне по душе больше наша, плохо организованная, безалаберная жизнь, с плохими дорогами и транспортом, обилием дураков на разных ступенях власти. Жизнь, в которой вырос, уверен в завтрашнем дне, жизнь, которая позволяет мечтать и надеяться на лучшее будущее.

Газетные публикации полувековой давности о первом знакомстве с прекрасной страной, понимаю, современный читатель встретит скептически, обвинит меня в излишней идеологизации. Но я предупреждал. Поверьте, таково было время!

Вспоминаю, как заместитель главного редактора «Волжской коммуны» М.Д. Барыкин, убеждал вписать присутствие Седьмого Американского флота на рейде Неаполя. Я пытался объяснить, мы его не видели, если где-то и была база, мы ни базы, ни кораблей не видели. И американских моряков не встречали. Зачем же писать о том, чего не видел? Барыкин обвинил меня, собирающегося работать в областной партийной газете, в политической незрелости, если не понимаю, расписывая красоты страны, забываю подчеркнуть, что Италия наш идеологический и военный противник в будущем.

В Дивногорске на перебой меня звали поделиться впечатлениями от поездки в Италию, рассказать, как живут люди, показать фотографии и проспекты, что привез. В дирекции строительства ГЭС, школьные преподаватели, проектировщики из Ленинграда слушали мои рассказы, будто я побывал не в цивилизованной европейской стране, о которой всё можно прочитать, а из дикой сельвы Амазонки или джунглей Экваториальной Африки. Красноярское телевидение в то время «Клуб кинопутешественников» и «Международную панораму» не показывало, а как живет мир, отгороженный от нас идеологическим железным занавесом, людей интересовало. На всех встречах засыпали самыми разными вопросами, от политических, и, цен на болоньевые плащи, до проблем с запретом разводов.

Очередной экзамен перед пуском первых агрегатов

Первые два гидроагрегата станции должны были быть пущены в ноябре - декабре 1967 года, – решили в правительстве. Самая крупная в мире гидроэлектростанция, наконец, должна дать первый миллион киловатт электроэнергии в Единую энергетическую систему СССР.

Монтажники из Всесоюзного треста «Спецгидроэнергомонтаж», перебазировавшиеся в Дивногорск, дневали и ночевали на установке оборудования.

«Огни Енисея» сообщали, строители устанавливают все новые и новые трудовые рекорды: 14 июня в плотину уложен трехмиллионный кубометр бетона. 15 июля побит суточный рекорд 6600 кубометров; крановщик Леонид Трухонин перекрыл достижения Валентина Полежаева и краном «КБГС-101М» довел месячную выработку до 11018 кубометров бетона.

13 октября бригада монтажников Владимира Мамедова из «Спецгидроэнергомонтажа» установила в проектное положение статор турбины первого гидроагрегата Красноярской ГЭС; бригада Михаила Лесникова приступила к бетонированию носка водосливной плотины, а Виктора Дугина – к бетонированию напорного трубопровода».

В тело плотины, укладывали четвертый миллион кубометров бетона. За опущенными затворами плотины, в верхнем бьефе наполнялось водохранилище, за свой объем и глубину, уже называемом морем. Паводок на Енисее прошел небольшой и, казалось уже не жди сюрпризов. А природа, в пусковой год, неожиданно преподнесла гидростроителям еще одно испытание.

В верховьях Саян начались затяжные дожди, уровень водохранилища достиг критической отметки и продолжал подниматься, вода подбиралась к самому гребню плотины. Ситуация складывалась катастрофической. Пришлось даже рассчитать аварийный вариант взрыва участка, уже возведенной водосливной плотины, чтобы вода не полилась через плотину, не затопила уже установленное и продолжавшееся поступать на монтаж электрооборудование.

Штаб строительства перешел на казарменное положение. Спасти ситуацию могло лишь поднятие бетонной стенки гребня плотины. График подачи бетона расписали по часам и минутам. Ответственные руководители, специалисты, рабочие - бетонщики, не уходили с плотины ни на минуту, и следили за ростом каждого её сантиметра. Нервы у всех были напряжены до предела. Почти месяц длился последний поединок строителей с Енисеем. Бетонщики, водители бетоновозов и крановщики, люди разных других профессий, сменяя друг друга, без отдыха боролись с катастрофическим паводком. В результате их самоотверженного труда, начальнику строительства А.Е.Бочкину не пришлось отдать приказ взрывникам, что отодвинуло бы пуск первых турбин еще на сколько - то лет.

19 июля специалисты «Спецгидроэнергомонтажа» опустили в кратер турбины рабочее колесо первого гидроагрегата Красноярской ГЭС. 16 августа из Запорожья по железной дороге на специальных платформах прибыли два силовых трансформатора, мощностью 630 тысяч киловольт-ампер каждый. До включения первых гидроагрегатов под нагрузку. оставались считанные недели.

Палатки строителей, первыми высадившимися на дикий пустынный берег Енисея, ушли в прошлое. На месте монашеского скита, бывшего ориентиром участка реки, где ближе всего сходятся скалистые берега, и изыскатели когда-то раскинули свои палатки, теперь росли пятиэтажки, возводились первые девятиэтажные дома для эксплуатационников ГЭС.

Не обремененные семьей, профессиональные строители, и те, кто овладел строительными профессиями, при возведении плотины и гидростанции, теперь искали новые места, где пригодился бы их опыт. Объектов в Сибири, где требовались рабочие руки, оставалось предостаточно. Завершалось строительства Усть - Илимской ГЭС на Ангаре, в верховьях Енисея разворачивались работы на будущей Саяно - Шушенской ГЭС, начиналось строительство Богучанской гидростанции.

Многие из первых добровольцев, приехавших, строить величайшую в мире ГЭС, за десять лет остепенились, обзавелись семьями и детьми. Семья требовала возвращаться к нормальным условиям жизни, и люди постарше взялись изучать профессии для работы эксплуатационниками гидростанции. Началось переселение из общежитий в современные дома с городскими удобствами.

Работа в газете строителей теряла романтику. Профессия журналиста требовала большей географии, масштаба проблем, новых промышленных объектов, знакомства с людьми других социальных групп. Героическая романтика, не обращать внимание на бытовые проблемы, работать постоянно в авральных условиях, во имя будущей большой цели, медленно сходила на нет, не только у меня.

Следовало перебираться в Красноярск. На работу меня приглашали. Газеты «Красноярский комсомолец», там тогда работал, знаменитый в будущем, писатель Валентин Распутин, с которым дружил, и «Красноярский рабочий», где часто печатался. Но всё упиралось в жилье. В ближайшие три-четыре года не обещали даже благоустроенного общежития, где могли бы поселиться с ребенком.

У Людмилиных родителей и без нас не повернуться, когда мы с Андреем на руках, приезжали на выходные. Ездить на работу из Дивногорска, тратить много времени и нервов. Электричку тогда еще не пустили. В Дивногорске у нас с Людмилой, к этому времени, была вполне приличная, по тем временам, двухкомнатная квартира в двухэтажном доме со всеми удобствами, но деревянном. Найти желающих переехать из Красноярска в Дивногорск, в нашу квартиру, не находилось. Поменять на Куйбышев, где жили теперь мои родители, тем более невозможно. Времена романтиков, желающих ехать осваивать Сибирь, медленно и незаметно проходили. Особое снабжение продуктами и промтоварами, с приближением окончания строительства ГЭС, уже не отличалось от других городов страны. Северный коэффициент, 20 процентов доплаты к заработной плате, не стимулировал менять климат.

В центре России, в эти месяцы готовилась к открытию очередная Всесоюзная комсомольская стройка – Волжский автомобильный завод. Мы с женой, услышав новость, сразу заинтересовались. К тому же, Тольятти в ста километрах от Куйбышева, где живет отец, после смерти мамы, с новой женой – Евдокией Андреевной и удочеренной Галиной. Но в Тольятти требовалась молодежь с рабочими профессиями, а не журналисты.

Менять профессию я не собирался. В «народ» уже ходил, и считал, набрал необходимый, для журналиста, запас знаний о жизни рабочего класса и сибирских крестьян. Во времена СССР, как и при Путине, основной проблемой, сдерживающей движение людских потоков, оставался квартирный вопрос. Где жить? Сегодняшним вздыхателям по «замечательной жизни» в СССР, когда, работая на одном месте всю жизнь, человек только к пенсии мог надеяться на бесплатную квартиру, следует это помнить. Деньги купить квартиру у многих семей имелись, но жилье не продавалось. При плановой экономике лимитировалось всё, а уж строительные материалы тем более, разрешить свободную продажу жилья было невозможно. Лишь к концу 60 - х государство решилось мелкими дозами разрешить кооперативное строительство. В советские годы вступить в кооператив было очень сложно, очередь на многие годы, и огромное количество разных ограничений. Объяснялось плановой экономикой, не реальным соотношением себестоимости производимой в стране продукции и ценой на неё.

***

…24 августа машинисты двух кранов грузоподъемностью по 500 тонн каждый, Татьяна Кирпатовская и Юрий Лангада в синхронном режиме перенесли с монтажной площадки и установили в проектное положение 900-тонный ротор первого агрегата.

8 октября Енисей по водопроводным напорным трубам «подошел» к гидроагрегату, где началось опробование его отдельных узлов.

13 октября Государственная комиссия во главе с председателем академиком А.А. Беляковым дала разрешение на прокрутку первого агрегата на холостом ходу.

3 ноября 1967 года, в 7 часов 40 минут утра, пройдя все необходимые испытания, первый гидроагрегат Красноярской ГЭС встал под нагрузку. На следующий день, в 23 часа 31 минуту, закрутилась турбина второго гидроагрегата Красноярской ГЭС.

5 ноября у здания гидростанции состоялся многотысячный митинг гидростроителей и столичных гостей. Первый секретарь Красноярского крайкома КПСС А.А. Кокарев от имени Центрального комитета партии и Совета Министров СССР зачитал благодарность строителям и эксплуатационникам. В ней говорилось, включение в Единую энергосистему страны первого миллиона киловатт Красноярской электроэнергии, достойный подарок сибиряков 50-летию Великого Октября.

Прощание с Дивногорском и Красноярской ГЭС

За последними событиями на строительстве Красноярской ГЭС, пуском первых энергоагрегатов, я ревниво следил, уже не как красноярский журналист, а как читатель своей бывшей газеты, со страниц центральной прессы, с экрана телевизора, слушая радио.

Мы с женой и сыном неожиданно оказались на Волге. Переехали из Красноярска в Жигулевск. Город бывших тоже гидростроителей, теперь эксплуатационников Волжской ГЭС имени В.И. Ленина. Знаменитая, в своё время, гидростанция на Волге, вышла на проектную мощность еще десять лет назад.

Решение оставить Дивногорск, Красноярск далось нелегко. Жалел, не могу остаться еще на несколько месяцев в Дивногорске, не увижу своими глазами, как закрутятся первые турбины. Семь лет, работая геодезистом на дне будущего водохранилища, бетонщиком в левобережном котловане, затем в многотиражной и городской газете, готовил это событие! Но упусти шанс, предоставленный судьбой, мы с Людмилой не перебрались бы в обжитый центр страны с новыми возможностями нашего творческого роста, неизвестно сколько еще лет. Осуществить переезд помог удачно подвернувшийся случай. Расскажу по-порядку.

В группе эксплуатационников электростанции, в числе специалистов, вызвавшихся работать на самой мощной в мире гидроэлектростанции, я вдруг встретил Жору Злобина, школьного приятеля по Мингечауру, где мы заканчивали школу.

Жора учился на класс старше, но мы общались ежедневно у нашего общего друга, его одноклассника Вильки Каспарова, бакинца, жившего рядом со мной на Комсомольской улице. У отца Вилли, как и у моего, основная квартира в Баку. Его отец, работал в Управлении материально - технического снабжения, строящейся Мингечаурской гидростанции, и большую часть года вынужден был проводить в Мингечауре. Мама Вилли недавно умерла, и, чтобы надолго не оставлять без присмотра в Баку детей – Иру и Вилли, отец взял их с собой. Они, как и я, последние классы заканчивали в Мингечауре, а потом вернулись в Баку, поступили в институты.

Все, свободное от школы, время, я, как и Жора проводил в доме гостеприимных Каспаровых - Вильки и его, младшей на год, сестры Ирины. Называя более поздним определением наше времяпрепровождение, это были «квартирники», неофициальный молодежный клуб школьных друзей Вилли и моих одноклассников. Жора Злобин был особо ожидаемым завсегдатаем наших сборищ. Великолепно пел, играл на гитаре, откуда-то знал множество неизвестных (не печатавшихся и не исполнявшихся) в то время песен и стихов Есенина, романсов из запрещенного репертуара Вертинского, Изабеллы Юрьевой и блатные дворовые песни. Благодаря Жоре я познакомился с творчеством Петра Лещенко.

Пока друзья подпевали Жоре, обсуждали какие-то проблемы или играли в карты, я сражался в шахматы с Вилей. Он был чемпионом Баку по шахматам среди юношей, имел первый спортивный разряд. В присутствии всех, я заключил с ним пари, что из ста партий, пять выиграю. Играл он со мной в полглаза, с кем - еще говорил, отвечал на вопросы, то и дело отвлекался от игры. Каждый день мы играли несколько партий, и наш матч длился несколько месяцев. Друзья активно болели за меня, поддерживали, но я так и не выиграл даже трех партий. Вилли считал, я играю на уровне шахматиста третьего разряда. После школы, я, к сожалению, забросил игру, развивающую интеллект. Детей, правда, научил, но в обществе, к этому времени, пропал интерес к шахматам.

Вернусь в Красноярск. С приближением пуска первых агрегатов ГЭС, в город приглашали опытных эксплуатационников. Жоре предложили более интересную и высокую должность на новой ГЭС, вместо занимаемой в Жигулевске. Я потерял с ним связь через несколько лет после окончания школы, возвратившись в Баку. И вдруг встреча через десятилетия!

Приглашенным специалистам сразу давали квартиры. Вместе с Жорой, начальником управления связи на гидростанцию, пригласили Петра, друга Жоры по гидростанции в Жигулях. Фамилию его, к сожалению, не помню. На квартиру в панельной пятиэтажке он не согласился, решил подождать окончания строительства кирпичной девятиэтажной башни, и полгода жить в некомфортабельной гостинице. Кроме жены у Петра родственников не было, и они собирались квартиру в Жигулевске просто бросить, раз здесь дают большую и лучше.

У меня родилась мысль через Жору уговорить Петра поменять оставляемую квартиру на нашу дивногорскую.

— Сделай доброе дело! Не бросай в Жигулевске квартиру неизвестно кому, помоги моему школьному другу переехать ближе к отцу, поменяйтесь квартирами. Поживешь пока в его двухкомнатной, со всеми удобствами, в деревянном, правда, но теплом и уютном двухэтажном доме на 8 квартир. Когда достроят обещанную, переедешь в девятиэтажку на берегу, – взялся Жора уговаривать приятеля.

Петр легко согласился, но категорически отказался заниматься сложной бюрократической бумажной волокитой, связанной с оформлением документов на обмен. Мы с Людмилой взяли на себя всю волокиту, только бы воспользоваться удачно представившемся случаем. Сбором справок, оформлением документов в Жигулевске, помог и папа, живший недалеко, в Куйбышеве.

Совместными усилиями обмен оформили, и мы с женой и трехлетним Андреем переехали в Жигулевск.

Жигулевск

Город на берегу Волги нам понравился. Жара, как в Баку, солнце с утра до вечера, десять минут на автобусе, и ты на песчаном волжском пляже. Людмила была без ума от Жигулевска. Овощи, по сравнению с Красноярском, почти даром, в магазинах свободно продается мясо от полутора рублей за килограмм. Квартира в самом центре города, не двухкомнатная, как в Дивногорске, в последний год, а однокомнатная. Но, с десятиметровой прихожей и двадцатиметровой кухней. Огромная ванная комната, куда вместились бы хоть три стиралки. Наша «Рига - 55» скромно заняла уголок, оставив место еще для столика. Жилая комната тоже метров двадцать. Окна в зеленый благоустроенный двор. Дом на главной площади города, где проходили первомайские и Октябрьские парады, демонстрации трудящихся. Можно ли мечтать о лучшем месте!

Привыкать пришлось к газу. В Красноярске и Дивногорске у нас всё было на электричестве. Сегодня, с горькой усмешкой вспоминаю свои газетные репортажи о стоимости киловатт-часа электрической энергии Красноярской ГЭС в 0, 08 рубля. 8 копеек за киловатт. С пуском еще Саяно – Шушенской, Богучанской гидроэлектростанций, и других гигантов производителей электроэнергии, платим в Петербурге по льготному тарифу (у нас электропечь) свыше трех рублей за киловатт.

На третий день, на новом месте, мы с Людмилой и Андреем продолжали знакомиться с городом, когда меня вдруг остановил мужчина. Не сразу узнал Александра Ивановича Сашина. Корреспондента ТАСС по Красноярскому краю. Оказалось, недавно его перевели из Красноярска в Куйбышев корреспондентом ТАСС в Поволжье.

Услышав, что я переехал в Жигулевск на постоянное местожительство, отругал.

— Из Красноярска тебя печатали в центральной прессе, ты рос творчески, а здесь, окажешься в глухой провинциальной атмосфере. Если надеешься встретить людей, похожих на дивногорских романтиков, строивших Красноярскую ГЭС, глубоко ошибаешься. Здешнюю гидростанцию строили зэки сталинских лагерей ГУЛАГа. Сегодня в городе, в основном потомки, реабилитированных позже родителей. Не проблемы со здоровьем, я ни за что не согласился бы променять работу в Сибири на Поволжье. А ты перспективный, молодой.

Я знал, у Сашина болела жена, и сам он не отличался здоровьем. Да и по возрасту был лет на двадцать старше меня.

— Мы и не думаем всю жизнь оставаться здесь. Мечтаем о Москве, Ленинграде, – заметила Люда.

— Из Красноярска вам реальнее было осуществить мечту.

— Володя Мушастиков каждый месяц печатался в «Комсомолке», его приглашали в штат, но всё уперлось в прописку. Не взяли.

Слушавший разнос Сашина, не знавший меня, как я думал, Ким Сеглин – собственный корреспондент «Строительной газеты», где я часто печатался, посоветовал вначале выбиться в Куйбышев. Сейчас предложил Сашину взять меня с ними в Тольятти, куда они направлялись, помочь там пока устроить на работу. В редакцию жигулевской газеты я еще не заходил.

— В городскую газету «За коммунизм»? – переспросил Сашин. — Да он там умрет от скуки, – и повернулся ко мне. — Поедешь с нами? Поговорю с Борисом Кашуниным – секретарем парткома «Куйбышевгидростроя». У него, правда, многотиражка, но газета довольно интересная, скучать не придется. Дела Всесоюзного масштаба разворачиваются. И материально выиграешь. А в жигулевской газете тебе нечего делать. Такое болото…

***

Я уже знал, что Генеральным подрядчиком всех строительных и монтажных работ на ВАЗе определен «Куйбышевгидрострой». Его стотысячный коллектив построил Волжскую ГЭС, затем несколько химических заводов - гигантов в Тольятти, электромеханический завод. Еще в Красноярске, путешествуя с Людмилой по карте, в поисках, куда бы переехать из Сибири, читали о Всесоюзной ударной комсомольской стройке – Волжском автозаводе в Тольятти.

Переехав в Жигулевск, увидели, нас разделяет Волга, и объединяет автомобильный и железнодорожный мост, проложенный по гребню плотины Волжской ГЭС. По сути один город. С началом строительства ВАЗа, неоднократно всплывала идея объединить два города. Но каждый раз побеждали противодействия жигулевских чиновников потерять самостоятельность, перейти в подчинение властям города, большего по населению и экономическому потенциалу. В центре, власти тоже не желали лишиться на карте страны города, и административной единицы.

В первый визит в Тольятти, города я не увидел. Только две зоны, за колючей проволокой для зэков, раскинувшиеся на десятках гектаров, сразу после моста. Через год или два их перенесли куда-то, чтобы не мозолили глаза иностранцам, зачастившим в город с началом строительства автозавода. Куйбышевские корреспонденты провезли меня вдоль водохранилища ГЭС, мимо «старого» Тольятти, на земли совхоза Степана Разина, где теперь хозяйничали геодезисты, разбивали площадки под будущий завод и город автомобилестроителей. Я получил счастливую возможность увидеть с чего, и как начинался будущий гигант советского автомобилестроения. Закавычил город, мимо которого проехали, старым, ибо родился он сравнительно недавно, уже после войны, с началом строительства в Жигулях Волжской ГЭС, когда стал каменным и многоэтажным. Раньше звался «Ставрополь на Волге». С возведением гидростанции, он оказался на дне водохранилища. После смерти руководителя коммунистов Италии Пальмиро Тольятти, «Ставрополь на Волге» переименовали в Тольятти.

Осмотрев строительную площадку, наснимав десятки исторических кадров, мы заехали в Порт – поселок, район, где размещалось управление «Куйбышевгидростроя». Рекомендация Сан Ваныча, как я привык звать Сашина в Дивногорске, оказалась решающей. Меня без вопросов взяли литсотрудником в газету «Гидростроитель». Проработал там я недолго, всего несколько месяцев. Видимо, судьбе не угодно было, прижиться мне в этой газете. Не нашел общего языка с редактором Н.Ф. Фроловым. Большую часть жизни он редактировал газету МВД для лагерей зэков. Открывалась она не общим призывом всех советских газет «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а «Из зоны не выносить»! В 1953 году на базе этой газеты создали «Гидростроитель», куда меня приняли в 1967 году. Николай Фролов стал её редактором. Гриф «Из зоны не выносить!» заменили «За пределами строительства газета не распространяется». Объектов и событий, с которыми связан стотысячный коллектив «Куйбышевгидростроя», значительно больше, чем в городской газете «Огни Енисея», или в тольяттинской городской «За коммунизм». Кроме ВАЗа, широкие объемы строительства жилья и промышленных объектов, три огромных химических завода, ввод новых мощностей на них продолжался, электротехнический завод, участие в механизации подшефных сельскохозяйственных объектов в области. Перед журналистом открывалось интересное и разностороннее пространство для репортажей и очерков, любопытные судьбы людей, собравшихся в Тольятти из разных мест страны.

После либерального политического и нравственного морального климата в Сибири, меня поразил консерватизм городских и областных руководителей, редактора газеты и ответственного секретаря, а затем и общая культурная атмосфера во всех сферах жизни. В Красноярске, отдаленном от Москвы, жизнь была значительно демократичнее, откровеннее, без раболепия перед московскими властями.

Кроме редактора «Гидростроителя», отравляла жизнь дорога из Жигулевска в Тольятти. Автобусы, особенно обратно, в часы пик. Прежде чем подъехать к моей остановке, автобус проходил мимо химзаводов, строек и набивался, как говорится, под завязку, влезть в него проблема. Во время движения двери не закрывались, пассажиры гроздьями висели снаружи. Несколько раз, и я полдороги провисел почти снаружи. Были случаи, люди вываливались, падали на асфальт, а автобус даже не останавливался, двигался дальше.

Николай Федорович Фролов, редактор «Гидростроителя», ко всем своим отрицательным чертам, не обладая хорошим литературным слогом, часто правил «мои стилистические вольности» на казенный официальный язык.

Поругавшись с редактором в очередной раз, зашел на разведку в городскую газету «Жигулевский рабочий», узнать о перспективах работы. Мне повезло, в ближайшие две недели открывалась вакансия фотокорреспондента. Работающий фотограф, недовольный мизерным заработком, решил уйти в свободные художники, зарабатывать на детишках в детских садах и школах. Зарплата фотокорреспондента, действительно, символическая – оклад девяносто рублей и гарантированный гонорар 45 рублей, в два раза меньше чем в «Гидростроителе».

В Жигулевском строительно – монтажном управлении СМУ-3, Людмила за несколько месяцев поднялась на должность заместителя начальника производственного отдела, с окладом в две сотни с небольшим, и регулярной ежемесячной премией в половину оклада. Так что, на первое время мой заработок не имел решающего значения для семейного бюджета, и я согласился поработать фотокорреспондентом. Второй раз в нашей совместной жизни, должен был зарабатывать меньше жены. Правда, продлилось это недолго, и в первый, и во второй раз. Активное сотрудничество с краевыми, а теперь областными газетами, вскоре позволили сравняться нашим доходам.

Газета «Жигулевский рабочий»

Городская газета выходила три раза в неделю на четырех полосах половинного формата «Правды». В каждый номер требовалось три - четыре фотографии. Кроме них печатали еще снимки фотохроники ТАСС о жизни в стране, которые газета получала по подписке. В итоге иллюстрации занимали довольно приличную площадь, освобождая пишущих от дополнительного количества строк.

С первого дня работы фотокором, когда оставалось время от проявки и печати фотографий, все чаще вместо двух - трех строчек подписи к снимку героя, я превращал их в зарисовку, а то и в очерки, репортажи с событий, которые доводилось снимать. Все мои тексты без всякой правки оказывались на газетных полосах. Я было загордился, пока не понял, большинство моих новых коллег едва владели профессией. Вспомнил последнюю встречу с Сашиным, его оценку перспективы работы в «Жигулевском рабочем».

Редактор Виктор Павлович Когтев, фронтовик, номенклатурный партийный журналист после трехлетней партшколы, часто болел, и тогда в редакции царила анархия. Заместитель редактора Петр Михайлович Молчанов, как и ответственный секретарь, безбожно пил, по три дня не приходил в редакцию, и, самое печальное, что опять удивило, тоже не умел писать. На третий или четвертый день, меня фотокорреспондента, редактор неожиданно попросил прочитать и исправить передовицу в завтрашний номер, подготовленную Молчановым. Я, естественно, удивился. Помучившись с правкой, в итоге переписал передовую статью от первой до последней строчки полностью, следуя канонам, которым учили в Университете на курсе «Теория и практика партийной советской печати». Новым коллегам статья понравилась. Молчанов, сомневаюсь, читал ли. Редактор не высказал своего мнения, не поблагодарил. Мне спросить, посчитал не скромным. Через неделю понял, статья его удовлетворила, потому что попросил написать передовицу. Теперь уже самостоятельно. Подсказал лишь несколько тезисов, которые следует учесть.

Я полистал подшивку последних номеров с передовицами и другими статьями, написанными Молчановым, самим Когтевым и ужаснулся. Целые абзацы заимствованы из центральных газет, чаще из «Правды», цитаты занимали до половины статьи.

После передовиц, когда ответственный секретарь Ибатуллин (Фамилию не помню точно), «лыко не вязал», редактор стал поручать делать макеты полос и править материалы, написанные им самим и сотрудниками редакции. Статьи, порой приходилось целиком переписывать. Типография находилась на одном этаже, рядом с редакцией, и через полгода небольшие правки и целые тексты я уже диктовал сразу линотипистке, горячие строчки нёс метранпажу и подсказывал, что передвинуть, что убрать. Какое-то время я гордился свободой творчества, с интересом осваивал новые для себя газетные профессии. Читатели уже знали мою фамилию. Жена гордилась мною, и возмущалась, допоздна задерживаюсь в газете или типографии, а держат на должности фотокорреспондента.

Редактор воспринимал, сложившееся положение, как само собой разумеющее, думал, вероятно, «нравится писать, берется за всё, пусть и резвиться, пока молодой, набивает руку». Ставки творческого сотрудника не было, и не мог перевести меня из фотокорреспондентов, прибавить гонорар.

Заполнять через день четыре газетные полосы, при имеющихся сотрудниках, оставалось делом нелегким. Убедился на собственном опыте, когда через какое-то время остался за редактора, а сотрудники вместо помощи, в отсутствии Когтева, совсем ленились писать. Приходилось использовать рассылки ТАСС, АПН, фотохронику о жизни страны, получаемую по подписке. Выручал также обмен номерами газет с соседними городами. Мы регулярно получали «Чапаевский рабочий» и Сызранскую городскую газету, оттуда перепечатывали материалы на свои полосы под рубрикой «У наших соседей».

Склонность к постоянной выпивке, вызвала у Молчанова инфаркт, и он надолго выбыл. Редактор, с ответственным секретарем не собирались бросать собутыльника, надеялись на его возвращение, хотя врачи предупредили, больше Молчанову не работать в полную силу.

В эти дни встретил Виктора Ивановича, бывшего до меня фотокором «Жигулевского рабочего». Он пожаловался, дела у него плохи, рад бы вернуться. В редакции всегда ждали гарантированные 135 рублей, кроме небольшой пенсии по инвалидности. Находил время подработать на свадьбах и похоронах, в школах. Никакой специальности, как и образования, не имел. Наловчился снимать крупные планы передовиков, и взяли в газету. Других кандидатур в городе не нашли.

Работа фотокорреспондентом в небольшом городе мне осточертела. Встреча с Виктором Ивановичем подтолкнула активнее требовать у Когтева, найти другую должность, временно взять на освободившуюся ставку Молчанова, иначе я уйду в Тольяттинскую городскую газету «За коммунизм», в которою меня звали и обещали, «что-нибудь придумать», если я решусь перейти к ним. Звали и после «Гидростроителя», но зима, воспоминания об автобусных страданиях, не позволили тогда согласиться.

Когтев понимал, я могу уйти. И решился. После консультаций в горкоме партии, ему разрешили назначить меня своим ВРИО, чтобы использовать освободившуюся ставку, пока не пришлют из Куйбышева нового заместителя редактора. Обязали настойчивее требовать в обкоме партии скорее прислать более серьезную кандидатуру. Мой возраст, малый стаж в Жигулевске, не позволяли даже думать о постоянной работе в должности, которая относится к номенклатуре областного комитета партии. Позже я узнал, Когтев так и не сообщил в обком, что у него нет заместителя. Ждал возвращения своего друга и собутыльника. А меня, хотя и временно исполняющим, взяли благодаря не стандартному знакомству с Ярополком Ивановичем Борисановым – первым секретарем Жигулевского горкома КПСС.

Встреча с «хозяином» города

Состоялась она в первые недели моей работы фотокорреспондентом, с выволочки. Он вызвал меня «на ковер», а я, еще не имевший опыта общения с здешним первым лицом – хозяином города, повел себя неадекватно, как потом объяснили. Секретарь горкома запомнил меня.

Для газеты я сделал серию снимков с отчетно – выборной городской партийной конференции. Газета выходила на следующий день. Перед редактором встал выбор: отправить мои снимки в Куйбышевскую цинкографию, изготовить качественные клише фотографий и перенести выпуск газеты на день. Другой вариант, выпустить газету по графику, но без снимков. Тогда все четыре полосы газеты: текст доклада и выступлений делегатов будут «слепыми», на языке газетчиков, т.е. без иллюстраций.

Редактора выбрал третий вариант – рискнул сделать клише ответственных снимков на собственном оборудовании. Называлось оно, если не путаю – ИГА, где разрешение снимков очень низкое, крупные планы можно еще рассмотреть, а фотографии с множеством лиц, сливались во что-то непонятное.

В «Жигулевском рабочем» это была моя первая серьезная работа, с особо важного мероприятия, и я постарался. Снимки повторяли лучшие композиции фотографий ХХП съезда КПСС. Стол Президиума, трибуна с выступающим Первым секретарем, портрет Л.И. Брежнева, Почетные знамена – награды города, пионеры, приветствующие участников конференции. И на каждом снимке множество людей.

Утром следующего дня, едва я вошел в редакцию, редактор встретил меня с мертвым лицом и еще на пороге «обрадовал».

— Отправляйтесь в горком, Борисанов хочет вас видеть.

— Что случилось? – удивился я. — Что понадобилось первому секретарю горкома от фотокорреспондента? Снимки с партконференции, мог спросить у редактора.

— Борисанов тебе расскажет.

Газеты я еще не видел.

В приемной меня ждали. Борисанов, не вставая, не протянув руки, не пригласив сесть, с порога набросился.

— Вас в Университете учили таким снимкам? Вы до вчерашнего дня держали в руках фотоаппарат? – он показал первую полосу «Жигулевского рабочего» с панорамной фотографией на четыре колонки, общего плана зала с участниками конференции. Я понял, секретаря горкома возмутило качество газетного снимка. Но причем Университет, держал ли я фотоаппарат в руках… Он совершенно ничего не понимает в газетном производстве.

А Борисанов продолжал повышенным тоном, указывая на снимки.

— Здесь кого-нибудь можно узнать?

Я набрался смелости.

— Портрет Леонида Ильича крупный и не узнать нельзя.

— Вы еще грубите!.. Кто это на трибуне? – он показал на себя.

— Я принесу вам оригиналы фотографий, посмотрите, а потом продолжим разговор. Извините, я не привык к такому тону. Я такой же коммунист, как и вы, а потому извольте не кричать. Не нравится газетное качество снимков – претензии к типографии, редактору.

— Коммунист…Не привык… – повторил за мной Борисанов, и замолк, долго не мог успокоиться. «Какой-то начинающий журналист делает ему замечание». Но стерпел, и пригласил меня сесть. — Немного погорячился. А вы, вижу, смелый! В этом кабинете никто не смеет так разговаривать со мной.

— Плохо, – заметил я.

Он опять окинул меня вопросительным взглядом и ничего не сказал.

В эти секунды я думал, сейчас позвонит редактору и тот выгонит из газеты. Вспомнил Александра Ивановича Сашина, назвавшего Жигулевск стоячим болотом, глухой провинцией.

Борисанов будто прочитал мои мысли, улыбнулся вдруг, и попросил объяснить, если я считаю фотографии нормальными, то почему такие безобразные снимки в газете.

Пришлось долго объяснять. Поразило, он внимательно выслушал, и, главное – понял. Согласился, что печатное оборудование жигулевской типографии на уровне каменного века и следовало задержать выпуск газеты, а клише сделать в цинкографии.

Прощались мы мирно, он пожал на прощание руку, и даже проводил до дверей. Так состоялось мое знакомство с главой города – первым секретарем ГК КПСС, Ярополком Ивановичем Борисановым.

Здание горкома КПСС недалеко от редакции – через сквер. Вернувшись в редакцию, я собрал пакет фотографий с партконференции и попросил нашу уборщицу отнести фотографии в горком в приемную первого секретаря.

После меня, наверняка, встречу с Борисановым имел и редактор. Мне он ничего не сказал, не спросил, о чем первый секретарь говорил со мной. Фотографии с серьезных городских мероприятий, с участием городских властей, для изготовления клише, стали отправлять в цинкографию областных газет.

Газетные будни

Со дня моего знакомства с первым секретарем прошло довольно много времени. Пока Василия Ивановича восстанавливали в должности фотокора, на меня кроме иллюстраций, сразу же возложили партийную тему, за неё теперь отвечал, обязан был раз в неделю писать передовую статью на тему дня.

В газете пятеро пишущих сотрудников, преимущественно бывшие педагоги и студенты – заочники Куйбышевского пединститута, без журналистского опыта и образования. Отвечали на письма, обрабатывали присылаемые материалы. Нормальные статьи писали лишь редактор, и ответственный секретарь, когда не в запое. Особым уважением у меня пользовалась бывшая актриса, обаятельнейшая Зинаида Аркадьевна Каганович, женщина пенсионного возраста и энциклопедических знаний. Она занималась редакционной почтой, отвечала на письма читателей, что-то правила и готовила к печати. Самостоятельных статей её не помню. Всю войну и еще сколько-то лет, она работала в Ташкентском театре русской драмы вместе с знаменитыми столичными актерами из Москвы и Ленинграда, застрявшими там в эвакуацию. Все актеры жили одной жизнью, общались. Со многими Зинаида Аркадьевна поддерживала дружеские отношения до самой смерти. Интеллигентнейшая женщина, открыла мне глаза на многие тайны театрального закулисья.

Пришло время и ЦК КПСС принял постановление, касающееся районных и городских провинциальных газет. Штат «Жигулевского рабочего» укрепили двумя творческими единицами. Здоровье Молчанова, бывшего замредактора, после инфаркта по-прежнему не позволяло возвратиться на работу. На эту должность из обкома КПСС прислали постоянного заместителя – Агишева И.П. Меня из ВРИО замредактора перевели в заведующие промышленным отделом редакции.

Игорь Петрович Агишев много лет работал главным редактором партийной республиканской газеты «Чарджоуская Правда». Из - за болезни сердца, жаркий туркменский климат стал ему противопоказан. Талантливый и опытный журналист, при этом прагматик и отчаянный циник, с первого дня, нашел во мне достойного коллегу и друга, хотя на целую жизнь я моложе. Определил интеллигентного юношу, влюбленного в профессию, с которым можно откровенничать и даже излить диссидентскую душу.

В отличие от настоящих диссидентов, все несуразности советской жизни он воспринимал со спокойствием и покорностью моего любимого Швейка. Я объяснял это больным сердцем. Каждодневная работа в одном кабинете с Игорем Петровичем, задушевные беседы, знакомство с опытом работы над материалом, отношением к профессии, оказали серьезное влияние на мое понимание профессии журналиста, дали больше, чем Университетские профессора и учебники.

— Мы живем в тоталитарном государстве, – пытался объяснить он свой пофигизм. — В нашей профессии оно принуждает человека приспосабливаться, выбора нет. А, приспосабливаясь, меняешься сам и находишь оправдание своему приспособленчеству. Или меняй профессию.

Он приучал меня к компромиссам и довершил воспитание циником и конформистом. Научил ничему не удивляться, не возмущаться. Всё принимать как должное. Любое, даже граничащее со здравым смыслом, постановление власти или партийное решение, спущенное вышестоящей идеологической организацией, приучил принимать как каприз погоды, который не отменишь, но всегда можно уменьшить влияние – взять зонт, надеть плащ и галоши.

Во второй половине второго десятилетия ХХӀ века, к моральному оправданию приспособленчества Игоря Петровича полувековой давности, я прибавил бы, что с приходом к власти силовиков, традиция конформизма, двоемыслия и подобострастия вернулись.

К своим печатным материалам, Игорь Петрович относился всегда критически, хотя писал великолепно. На благожелательные или критические отзывы коллег, пожимал плечами, показывал всем своим видом, а кому-то, как мне, открытым текстом отвечал: пишу, как им надо. Не то, что требует душа.

Свою работу называл поденщиной, вынужденной отрабатывать до пенсии. Мечтал позже взяться за «нетленку», написать правду о себе и окружающем мире. К сожалению, не успел. Через два года, как я уехал в Куйбышев на телевидение, умер от сердечного приступа.

Как-то цинизм Игоря Петровича, меня достал, и мы серьезно поспорили об уважении к бумажному номеру газеты. Я рассказал о своем первом редакторе и учителе Серафиме Петровиче Баранове, воспитавшим трепетно относиться к своей газете. В память врезался эпизод, когда редакционная машинистка, как-то принесла из магазина сосиски, завернутые в «Огни Енисея». В этот момент в комнату, зачем-то зашел Серафим Петрович. Увидел, на что она использовала газету, вспылил и заорал.

— Ты во что завернула свою покупку? Понимаешь, что сделала? Труд наш не уважаешь! Свой труд! День и ночь корпим над каждой строчкой, здоровье оставляем, а ты…

Поколение 60-х помнит, в продовольственных магазинах все покупки заворачивали в грубую оберточную бумагу, о пластиковых пакетах читали лишь в иностранных романах. Часто с бумагой случались перебои и тогда пользовались газетами.

— Это не я, Серафим Петрович, – оправдывалась машинистка, но шеф не дал ей и слова вставить.

— В далекой молодости я собрался как-то в одно понятное место, отрываю кусок газеты, а редактор заметил. Не сказав ни слова влепил затрещину, из газеты едва не выгнал. Вот как уважал свою газету!

— Газетой владел какой-нибудь нэпман, – перебил меня Игорь Петрович.

— В магазине нет бумаги, и все заворачивают в нашу газету, у них на прилавке целая подшивка за прошлый год, – объяснила Валя. А редактор продолжал возмущаться.

— Ты куда смотрела? – и повернулся ко мне. — Борис, немедленно отправляйся в магазин. Узнай, почему нет оберточной бумаги, в завтрашнем номере пропесочь торгашей, а нашу газету изыми. Запомни, Валентина: в другие газеты селедку или старые ботинки можешь заворачивать, а свою уважай. В следующий раз увижу – уволю!

Старомоден старик, – подумал я тогда, но прав, к своему труду следует относиться с уважением. Баранов работал еще во времена, когда за разорванную газету с портретом Сталина, можно было угодить в тюрьму. Тогда же он научился не только уважать свою газету, но и умению постоять за её честь.

Меня поражало, как оригинально отваживал он опровергателей. Как в любой газете, в нашей тоже изредка случались ошибки, путали фамилии, цифры, порой искажали и факты, но признать ошибку, Серафим Петрович никогда не позволял себе. Любого, пришедшего пожаловаться, независимо от того, прав тот или нет, умел убедить в своей правоте. Сберегая время, не вступал в долгий спор, а многозначительно показывал тощую папку с гранками, и доверительно сообщал: в статье не все поместилось. Здесь есть еще факты… Не собирался вам говорить, вынудили – он делал небольшую паузу и продолжал. — Ладно уж, скажу, чтобы подготовились. Вашим делом заинтересовались там… Он неопределенно показывал в сторону и вверх.

С ХХ съезда партии прошло достаточно лет, культ личности и работа НКВД давно развенчаны, но опровергатель моментально смолкал и торопливо прощаясь, ретировался за дверь. Редко находились любопытные, кого интересовало, где это «там». Тогда Серафиму Петровичу приходилось объяснять. Обычно метод действовал безотказно. А любили его мы, все сотрудники редакции, за то, что умел писать. Быстро, ёмко, образно, всем понятным настоящим литературным языком. Журналистом был от Бога. В молодости считался очень перспективным. Его одногодки, с кем начинал, теперь заведовали в столицах отделами больших газет и журналов, а то и сами вели издания. А он застрял в Сибири.

Новым сотрудником «Жигулевского рабочего», стала пришедшая почти одновременно с Агишевым и, сыгравшей позже решающую роль в моей судьбе, бывшая редактор студии телевидения из Джезказгана, Тамара Павловна Иванова. Она много рассказывала о веселой жизни на телевидении, что никогда не перешла бы в газету, не болезнь, вызванная близостью к местам космических испытаний.

В те времена, даже имея деньги на кооперативную квартиру, купить её, встать на очередь, было невозможно. Ивановым помог случай. Жигулевску позарез потребовался опытный рентгенолог, а муж Тамары имел большой опыт. В том числе на Байконуре. Городские власти Жигулевска поспособствовали покупке кооперативной квартиры.

Несколько месяцев Тамара сидела дома без работы, а когда увеличили штаты в газете, ее охотно взяли. Писала она короткими информационными фразами, к которым привыкла в редакции новостей на телевидении, быстро научилась рассчитать и нарисовать макет очередного номера, где её и стали больше использовать. До неё макетированием номера занимался редактор или получал Агишеву, а Игорь Петрович привлекал и меня.

***

От работников редакции и типографии, которая находилась на одном этаже, часто слышал. «А вот Жора в таком случае поступил бы… Жора не позволил бы себе… Вам до Жоры далеко». Не сразу узнал, кто это знаменитый Жора. Оказалось, года за три до меня, или больше, он работал в газете, его пригласили в Куйбышев, в Комитет по Радио и ТВ редактором областного радио. В коллективе газеты Георгий Кузнецов оставил о себе добрую память. Его материалы помнили читатели.

Судьба распорядилась, что через пару лет и я оказался в Куйбышеве, где начинал Кузнецов. И здесь я не успел застать его, он уже перешел на Центральное ТВ в Москве, стал одним из основателей новой для советского зрителя программы «Эстафета новостей». В Москве Георгий прославился, репортажами «живьем», выступлениями в программе «Время», в других публицистических передачах.

В биографиях у нас с Кузнецовым оказалось немало общих страниц. Работа на производстве, жигулевская газета, Куйбышевское радио и телевидение, учеба на вечернем и заочном отделении в Университете. Когда он приезжал в Куйбышев готовить программы «Наша биография» и «Наш адрес – Советский Союз». Мы познакомились лично. В несколько передачах об опыте работы Волжского автомобильного завода, меня пригласил стать ему помощником, точнее советчиком и консультантом. Работая в программе промышленной редакции телевидения Куйбышева, я с первых дней ВАЗа регулярно готовил передачи о заводе, многих знал. Мы много общались, вскоре для меня Кузнецов тоже стал Жорой, а не Георгием Владимировичем, как для съемочных групп, сопровождавших его в командировках в Куйбышев и Тольятти.

Когда в провинциальных СМИ энергично взялись срочно избавляться от журналистов советской закалки пенсионного возраста, «под раздачу» попали многие мои коллеги с Куйбышевского телевидения и областных газет. Я тоже. Новое поколение журналистов долго еще осваивало азы профессии, похоже и не достигло уровня прошлых лет, хотя стали более свободными и независимыми в суждениях.

«На вольных хлебах» я вынужден был продолжать сотрудничать с местными газетами. Для городской газеты «Числа» подрядился подготовить цикл статей о куйбышевских журналистах и писателях, добившихся всесоюзной известности, оставивших след в истории. Мы с Жорой снова встретились. В последний раз. Было это в 1998 году у него в кабинете, доцента кафедры телевидения МГУ на Моховой.

В марте 2005 года его не стало. Работая над первой редакцией своих мемуаров, с неудачным названием «Конформист», я попытался пообщаться с его вдовой – известной журналисткой «Новой газеты», Ириной Евгеньевной Петровской. Ей оказалось не до меня, мы так и не познакомились. Теперь я только смотрю или слушаю её каждое воскресенье на радио «Эхо Москвы»

В Жигулевске мне довелось написать детективную повесть «Пожарник и Ко». Печатал её, не знал ни финала, ни что напишу завтра, как будут развиваться события дальше.

— Прямо Дюма! Алексей Толстой, – шутила жена. — Ввязался в авантюру. Решил последовать примеру великих? Вдруг, завтра, твои информаторы откажутся держать в курсе расследования, что-то еще случится, в следующем номере, что сообщишь читателям, ждущим продолжения?

— Надеюсь, ничего неожиданного не произойдет. В худшем случае придется самому срочно придумать окончание истории.

Началось все с телефонного звонка в уголовный розыск жигулевской милиции, в поисках интересной информации. Ребята там молодые, вполне современные, знаком с ними давно. В этот раз информация мне не обломилась, зато получил замечательный аванс на целую повесть. Группа заканчивала дело с участием разыскиваемого беглого рецидивиста и группы подростков из неблагополучных жигулевских семей, помогавших ему скрываться. До полного распутывания дела и ареста преступника требовалось еще некоторое время. Я напросился участвовать вместе с ними в расследовании и освещать в газете ход розысков. Сами сыщики разрешить не могли и отправили к начальнику. Он идею одобрил, но посоветовал дождаться окончания расследования и потом уже писать. Я долго убеждал, гораздо интереснее освещать ход расследования, как в ХХӀ стали называть - on live. Газету будут рвать из рук. В итоге мне разрешили. Познакомившись с делом, которым занимались сыщики, со следующего номера я начал писать о ходе расследования. Пока не задержали всех, газетный текст приходилось согласовывать с участниками операции, чтобы не помешать поимке преступника. Познакомил горожан с работой молодых сотрудников уголовного розыска, рассказал, как по крупицам собираются доказательства, как часто милиционеры рискуют жизнью, участвуя в операции. Получилось увлекательное повествование на двадцать с чем-то газетных номеров. Читатели с нетерпением ждали очередной номер. Повесть перепечатала газета Областного управления УВД, а герои вскоре были переведены на работу в Куйбышев.

***

Четыре года отдал я «Жигулевскому рабочему». Поработал на всех ступеньках профессиональной лестницы: фотокорреспондент, литературный сотрудник, завотделом писем, завотделом промышленности и строительства, ответственный секретарь, зам редактора, редактор газеты. Если сложить все случаи исполнения обязанностей редактора, когда подписывал номер в печать, получится не менее двух десятков раз. Случалось, это, когда редактор Когтев и зам. Молчанов, ответственный секретарь Ибатуллин (фамилию, возможно, называю не совсем правильно), болели или уходили в запой, а позже Агишев, официальный заместитель редактора, ссылаясь на самочувствие, уговаривал шефа оставить газету на меня.

В Жигулевской газете достиг потолка. Стать полноправным редактором газеты в сонном 35 - тысячном провинциальном городке, я не мечтал, да мне и не светило. В обкоме КПСС, в областном комитете по печати, на это место имели своих кандидатов, из районных и городских газет.

Год 1968 -ой

Среди событий веселых и грустных, случившихся в период работы в Жигулевске, на всю жизнь запомнились два приключения – веселое и позорное. Веселое – местный представитель КГБ намеревался записать меня в диссиденты, получив разнарядку на выявление их в Жигулевске. Но где найдешь в безмятежном провинциальном городке, где кроме местной городской газеты, жители ничего не читают, и её принудительно выписывают на производстве? Зарубежные голоса не слушают, знать не знают, кто такие диссиденты. А из области требуют: найти, провести профилактическую работу, доложить результаты. Тогда и пришла идея местному кэгэбэшнику проверить, нельзя ли меня причислить к диссидентам.

По всем правилам была разработана стратегия, как добыть доказательства моего критического отношения к действительности. Будь местный чекист немного умнее, сообразил бы, что, не имея фактов, объявить диссидентом коммуниста, заведующего партийным отделом, порой замещающего редактора городской газеты, будет не просто. Областные начальники потребуют веских доказательств. Но представитель этой серьезной и властной организации в Жигулевске, был человеком недалеким, почему и служил в забытом Богом городке, действовать решил традиционно. Нашел молодого человека, многократно задерживавшегося за мелкое хулиганство, находящегося, как принято выражаться в милицейских кругах, «на крючке», и поручил втереться ко мне в доверие, собирать компрометирующие материалы и докладывать ему. А семнадцатилетний пацан пришел ко мне, и рассказал о полученном задании, признался, подписал бумагу о сотрудничестве.

Парнишка оказался любителем поэзии, писал блатные стихи и прозу, ему понравилась моя повесть, публикуемая в газете, а сам он больше походил на диссидента. В редакцию пришел со своими стихами. В отделе писем, занимавшемуся и творчеством самодеятельных авторов, литсотрудница Валентина Веденеева дала ему отворот, а жаловаться отправила к редактору, обязанности которого, я в тот день исполнял. Мою повесть «Пожарник и Ко» он читал, не пропуская ни номера, и, узнав, что я автор, был горд познакомиться. Удивился, откуда хорошо знаю, по делу использую в повести феню. Смущаясь, высказал замечания по изображению преступника и ребят, помогавших ему скрываться, которых, оказалось, лично знал.

Разговорились о теории стихосложения, о существовании которой, он понятия не имел. Я цитировал ему Пушкина и Некрасова, Александра Галича, он слушал с открытым ртом и внимал каждому слову. Мы общались около часа, и я напомнил, меня ждут дела. Прощаясь, он попросил разрешения прийти еще, показать другие свои стихи. Я пригласил. Так мы познакомились.

Не зная правил стихосложения, он часто удачно использовал рифму. Голова, как и его произведения, были забиты блатной романтикой. О Шаламове и Солженицыне не слышал, наступили времена, когда этих авторов тихо убрали с книжных полок библиотек и не вспоминали.

Познакомившись с прозой Михаила, я рискнул дать ему почитать потрепанный номер старой «роман – газеты» с «Одним днем Ивана Денисовича». После общения со мной, а затем с Солженицыным, он осознал, в какую подлую историю влип, и раскаялся. Обо мне не успел ничего доложить, и товарища, направившего ко мне, послал на три буквы.

Позже пацан поступил в Куйбышевский пединститут, стихи публиковал в «Волжском комсомольце», стал популярным бардом, участником Грушинских фестивалей.

Этим же летом 1968 года я невольно стал участником исторического шабаша, проходившего по всей стране. Стыжусь всю оставшуюся жизнь.

Утром 25 августа за завтраком, по телевизору услышал, что войска Советского Союза и других социалистических стран, верные интернациональному долгу и Варшавскому Договору, перешли границу Чехословакии, чтобы спасти страну от нависшей опасности.

Этого события ждали со дня на день, и сенсации я не услышал. Понятно, нашим правителям надоело увещать Александра Дубчека и его соратников, проводивших либеральные реформы, отказываясь от советских рекомендаций. В конце информации, диктор пригрозил, советское правительство надеется, войска Чехословацкой народной армии с пониманием отнесутся к появлению советских войск, и организуют с ними взаимодействие, будут совместно выполнять поставленные задачи по спасению страны. Если же войска враждебно отнесутся и поддержат консервативные силы, будут приняты меры к их локализации, и даже разоружению.

С пятнадцати лет, я старался получать информацию из разных источников, знать противоположные позиции, полистать Энциклопедию, иногда послушать зарубежные голоса. Что происходит в Чехословакии, на самом деле хорошо знал, понимал, чем грозит нашим властителям пример социализма с «человеческим лицом».

В редакции тему не обсуждали, и к обеду я уже не помнил эту новость. Событий в городе без Чехословакии хватало. Неожиданно, меня и Агишева, секретарь пригласила в кабинет редактора. Там мы застали заведующую отделом пропаганды горкома партии, которая с порога огорошила вопросом, знаем ли мы, что наши войска вошли в Чехословакию и международная обстановка очень накалена, в любую минуту могут вмешаться войска Северо – Атлантического блока, начнется война.

Агишев, верный привычке пошутить даже в серьезном разговоре, спросил:

— Рекомендуете объявить в газете, пора готовиться к войне? Завтра сметут с прилавков соль, спички и всё остальное.

Редактор остановил своего зама.

— Игорь Петрович, не ёрничайте! Никто не говорит о войне.

Представитель горкома объяснила положение. Областной комитет партии обязал направить коммунистов на заводы, во все трудовые коллективы и разъяснить народу, что миссия наша мирная, войска не оккупируют Чехословакию, а спасают от вмешательства западных агрессоров, пытающихся развалить социалистический союз государств. Коммунистам редакции, не спрашивая их мнения, определили три коллектива, где они должны провести митинги в поддержку ввода наших войск. Управление НГДУ «Жигулевскнефть», ремонтно – механический завод и трест ресторанов и кафе. Мне, как самому молодому коммунисту, определили небольшой коллектив – трест ресторанов и кафе.

Уже предупрежденный, директор треста Лацман, опытный еврей, моментально оценил ситуацию, собрал всех своих работников и через полчаса звонил, люди собраны, за мной послана машина.

Люди собрались в помещении кафе, рядом с трестом. Столы, за исключением одного, поднятого на невысокую эстраду, сдвинули в сторону, стулья расставили как в зрительном зале. Директор представил меня, и я, смущаясь, объяснил ситуацию, что Дубчек собирается открыть границы Западу. Мы должны осудить предательскую позицию чешского руководства и одобрить ввод наших войск для наведения порядка в братской стране.

Работники треста, воспитанные советской идеологией, принялись клеймить неблагодарных чехов, одобрять решение партии и правительства. Из многочисленных голосов, запомнились: Правильно! Давно следовало призвать их к порядку! Мы кровь проливали за их освобождение от немцев, а они вместо благодарности… Да пусть катятся ко всем чертям, какое нам дело до них. На реплику последнего шикнули: понимал бы! Они члены Варшавского договора! Кто-то из мужиков, в войну освобождавший Чехословакию, заявил: я еще тогда понял, все они куркули не раскулаченные. Нечего с ними цацкаться.

Слушал собравшихся, и думал, насколько затуманены головы людей газетной и телевизионной пропагандой! Мысль задуматься о причинах недовольства чехов жить по-советски, никому не пришла.

Неожиданно подумалось, а не поделиться ли, услышанным перед приходом на митинг, сообщением радио «Свободы», что на Красной площади у Лобного места группа диссидентов развернула плакаты с лозунгами «Руки прочь от ЧССР!», «Позор оккупантам, «Свободу Дубчеку!».

Переодетые в штатское сотрудники милиции и КГБ в считанные минуты арестовали, избили и доставили в отделение милиции семь смельчаков. Сквозь треск радиопомех, имен участников демонстрации не разобрал. Позже узнал их имена: Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов, Виктор Файнберг.

Находясь на импровизированной трибуне митинга жигулевцев, одобряющих решение советского правительства, я, конечно, ничего не сказал о событиях в Москве. Смолчал, как молчали мои коллеги в газетах, на радио, телевидении, в театре и кино, прославляя лишь достижения и успехи на пути построения коммунизма. В 1968 году мы его еще строили, и основная масса населения, верившая во всё, верила, что к 1980 году его построят, им доведется жить в обществе, где всё по потребностям.

Все последующие годы продолжаю стыдиться своего участия в этом митинге, маленькой частичке Всесоюзного шабаша. Первое время находил оправдание – отказаться было невозможно, с возрастом понял, измену самому себе простить нельзя. В отличие от большинства, летом 1968 года, в мыслях я был с чехами.

Через тридцать лет, в постперестроечное время, я прочитал о дальнейшей судьбе диссидентов, решивших выйти на демонстрацию против ввода наших войск в Чехословакию остановить Пражскую весну. Вадим Делоне, Константин Бабицкий, Лариса Богораз, Владимир Дремлюга и Павел Литвинов были приговорены к тюремным срокам, а Виктор Файнберг и Наталья Горбаневская признаны невменяемыми и помещены на принудительное лечение в психиатрическую больницу специального типа.

Здравствуй Куйбышев!

В Дивногорск, отгороженном от Красноярского телецентра цепью Саянских отрогов, телевизионный сигнал доходил слабым, синхронизация каждые несколько минут нарушалась и постоянно приходилось подстраивать, видимость отвратительная, но мы с Людмилой были рады изредка посмотреть хоть такую живую картинку с «большой земли». Прямые передачи из Москвы в то время не принимались, смотрели их с опозданием на день - два, да и то не все. Красноярская студия заполняла вечерний экран передачами «живьем». Днем телевидение не работало. Из программ тех лет в памяти остались, показанные Красноярским ТВ, фрагменты московских передач «Кабачок 13 стульев» и «КВН».

Телевизор включали редко. Долгие еще годы, даже когда уже переехали в Жигулевск, и получили возможность смотреть в приличном качестве две черно - белые программы из Москвы и Куйбышева, телевизор не воспринимали, как десятилетия спустя, членом своей семьи. Мысль, что на телевидении работают такие же, как я, пишущие журналисты, не приходила в голову.

И без телевизора скучать не приходилось. Почти каждый вечер у нас собирались мои и Людмилины друзья, много спорили о литературных новинках, говорили, пили легкие болгарские и молдавские вина, пели под гитару, обсуждали очередной туристский маршрут, или вспоминали прошедший поход. Субботы оставались рабочим днем и отправиться в верховья реки Мана, чтобы оттуда в воскресенье сплавиться на плоту, или спуститься в Бирюсинские пещеры, в устье речки Бирюсы (не та, о которой известная песня тех лет), а может в очередной раз побывать на Красноярских Столбах, можно лишь после укороченного на час рабочего дня в субботу. Конечно, с ночевкой в палатке у костра, песнями под гитару и бессонной ночи.

Писал, как в «Жигулевском рабочем» оказалась бывший редактор Джезказганской студии телевидения Тамара Иванова. Её рассказы о телевидении, как когда-то, в армейские годы, встреча с провинциальным журналистом Мишей Левитиным, пробудили во мне любопытство, почему бы не попробовать себя на телевидении. Отлично владею фото и кинокамерами. На свою любительскую 16 - миллиметровую камеру «Киев-3С», снимаю семейную хронику, сам проявляю и монтирую сюжеты. Друзья, после моих киносеансов, загорались идеей тоже купить кинокамеру.

До «Киева» снимал на 8 - миллиметровой пленке, работа с ней отнимала много времени. Кинокадры настолько маленькие, что и в специальные монтажные очки рассмотреть трудно. Покупая «Киев», надеялся, какие-то сюжеты буду предлагать Красноярскому телевидению, окуплю камеру и семейные съемки. Однако, из десятка моих сюжетов, предложенных на ТВ, только один, благодаря оперативному событию, взяли в новости, сократив до 45 секунд. Гонорар не окупил пленку и проявку, а уж сколько времени потратил на всё про всё, вспоминать не хочу. Буду продолжать снимать лишь семейную хронику и друзей.

Желание, сотрудничать с ТВ, прошло. Позже, уже работая репортером и редактором на телевидении, окончательно убедился, автор телевизионного сюжета и кино-телеоператор, призванный показать зрителям его рассказ о событии, в большинстве случаев не может быть в одном лице. Так было в 60 -70 - е годы.

В ХХӀ веке, когда отпала необходимость в проявке пленки и кропотливой работе самому за монтажным столом, а на смену тяжелым и громоздким кинокамерам пришли легкие цифровые профессиональные видеокамеры, помещающиеся в дамской сумочке. пишущий журналист получил возможность пользоваться иногда и кинокамерой. Сравнивать сегодняшние технологические возможности телевидения, с киносъемочными процессами провинциальных студии начала 70-х годов ХХ века, равносильно поискам общего между телегой и автомобилем. Однако, и сегодня продолжаю считать, профессия кино-телеоператора и автора серьезного публицистического или художественного сюжета не совместимы.

***

Работая в Жигулевске, время от времени, я печатался в областной официальной газете «Волжская коммуна» и молодежном «Волжском комсомольце». С первых дней жизни в Жигулевске, мы с Людмилой не переставали строить планы перебраться в областной центр. Как-то, в день публикации серьезной статьи, я зашел к редактору «коммуны» Константину Ивановичу Шестакову с вопросом насчет штатной работы и решения проблемы жилья, в случае переезда. Он ничего не обещал, но обнадежил. Согласился взять в штат, и, если окажусь, умелым и оперативно пишущим журналистом, через год вернуться к квартирному вопросу. Подчеркнул, среди его сотрудников нет без квартирных. Газета орган Обкома КПСС и Облисполкома, вопрос с жильем решается оперативно и без проблем.

Бросить квартиру, весьма приличную работу жены, переехать в Куйбышев, снимать жильё, в надежде, что на новой работе сумею себя зарекомендовать, не решились. К тому же, от журналистов «коммуны», слышал, соответствовать требованиям Шестакова непросто, – рисковать не стоит. Следует активизировать попытки поменять нашу жигулевскую квартиру на областной центр.

***

После четырех лет жизни в Жигулевске, долгих поисков, двойным обменом Жигулевск – Тольятти – Куйбышев, мы нашли желающего переехать из областного центра, в провинциальный город,

Квартиру нашли недалеко от телецентра, на улице Советской Армии на пятом этаже панельной «хрущевки». По площади в два раза меньше нашей однокомнатной, в центре Жигулевска.

Теперь, имея крышу над головой, я мог без риска согласиться на условия Шестакова, работать в официальной партийной газете, надеясь, что зарекомендую себя, и в будущем он решит проблему с переселением в нормальную квартиру.

***

Позвонив и узнав, что редактор на месте, и первые полосы на читку принесут не раньше, чем через два часа, я отправился в редакцию писать заявление. По пути из нашего нового дома в «Волжскую коммуну», нельзя не пройти мимо Куйбышевского телецентра. Необъяснимо, какая вдруг внутренняя сила, толкнула зайти по пути на студию телевидения. Вспомнились увлекательные рассказы Тамары из Жигулевской газеты, о её предыдущей работе.

Еще в Жигулевске, я прочитал и пролистал всё, что нашел о телевидении, узнал много интересного и удивительного. Поразился, в фашистской Германии, телевидение довольно широко было распространенно еще до войны, в 30-е годы.

Мы законно гордимся изобретениями русского инженера В.К.Зворыкина в зарождении телевидения, но никогда не вспоминаем, что геббельсовская пропаганда еще в 1936 году его использовала. Широкому распространению персональных телевизоров в Германии помешала война. Сотни тысяч немцев, в крупных и малых населенных пунктах, смотрели программы в специальных телекомнатах, похожих на видеосалоны нашей страны времен Горбачева.

Вход в телекомнаты был свободным. В Третьем Рейхе первыми поняли, телевизор уникальное средство для промывки мозгов населению. Прошли восемь десятилетий, геббельсовские идеи, доведенные до совершенства, и сегодня актуальны, особенно, с ухудшением экономического положения в стране. Примером служат программы некоторых наших, особо одиозных журналюг в 2015 - 2018 годах. Во всех отечественных бедах, они винят внешних врагов, нагнетают милитаристские настроения, снова используют доперестроечный мем «наша страна в окружении врагов, который спят и видят, захватить нашу страну».

Куйбышевское областное телевидение

На телевидении, как и в большинстве творческих организациях, всем заправляли евреи с русскими фамилиями. Когда я пришел, практически на экскурсию, посмотреть условия и возможности работы для пишущих коллег, меня приняли за еврея. Имя с отчеством – Борис Борисович, подсказывали, родители, скорее всего, не Михайловы, а Михельсоны или что-то похожее. Членство в КПСС, профессиональное университетское образование, практический опыт работы в газетах, настолько оказались привлекательными руководству, что меня буквально уговорили не колебаться с выбором газета или телевидение, позвали на работу. Я обещал подумать, и визит в «Коммуну» к К. И. Шестакову пока отложил. У Людмилы вопрос с работой решился, договорилась в отделе капитального строительства оборонного завода «Металлист».

Трудовой кодекс советских времен разрешал при смене мест работы месячный перерыв, сохраняя непрерывный производственный стаж и другие льготы. Обмен квартир и переезд, возникающие проблемы, столько потрепали мне и Людмиле нервов, мы так устали, что решили, как найдем работу, прежде отдохнем. С семилетним Андреем мы отправились на теплоходе в Волгоград, а на обратном пути навестили моего младшего брата Олега. Он с женой, к этому времени оказался в Волгоградской области, в Урюпинске.

***

В год, когда наши родители переезжали на новую стройку в Красноярск, Олег окончил в Каунасе среднюю школу. Знания выпускника средней школы в Литве, выше чем в российской школе, и в Красноярске он без проблем, поступил в Политехнический институт, вскоре женился.

С созданием семьи и рождения первенства, молодые пожелали жить самостоятельно, а не с родителями в Дивногорске или Красноярске. Олег получил диплом инженера - механика и работал на мебельной фабрике, Надя – жена его, преподавала в швейном техникуме. Ютились в единственной комнате бывшего купеческого дома, превращенного в коммуналку с удобствами на улице. Реальных перспектив не имели и сколько бы еще лет жили здесь, не известно. Как и нам с Людой, помогла счастливая случайность. Вот и не верь в судьбу!

Надю направили на курсы повышения квалификации в Москву. Там у неё состоялась знаменательная встреча с директором, только-что построенной трикотажной фабрики в Урюпинске, подбирающей специалистов для работы. Жену Олега, имеющую солидный практический опыт технолога на Красноярской трикотажной фабрике, пригласили с предоставлением благоустроенной двухкомнатной квартиры.

***

В путешествии по Волге, на стоянке в Сызрани, я показывал Людмиле и Андрею места, связанные с моей армейской службой в этом городе. Посетили город Балаково, где строилась Саратовская гидроэлектростанция. Интересная экскурсия ждала нас в старинном русском городе Саратове. Здесь вспомнилось из Грибоедова: «В деревню, в глушь, в Саратов!», а оказывается, в городе еще с дореволюционных времен, на зависть Самаре и Куйбышеву, работали Консерватория и Университет. И, наконец, Волгоград, Мамаев курган, величественные памятники Победе, Родина – мать Вучетича.

Урюпинск обычно поминают, как пример глухой провинции. Город стал синонимом «глубинки», провинциального городка с простодушными жителями. Добавлю еще деталь: основная достопримечательность и сегодня, в конце главной улицы города – Ленина, величественное здание тюрьмы ХӀХ века, которая продолжает функционировать.

На самом деле, Урюпинск уютный благоустроенный районный центр, подобный тысячам населенных пунктов с 30 - 40 тысячами жителей, на левом берегу реки Хопер. Жители далеко не простодушные, а очень даже предприимчивые. В городе старинный машиностроительный, теперь «Урюпинский крановый завод», маслоэкстракционный завод по производству подсолнечного масла, трикотажная фабрика. Жители Урюпинска более ста лет славятся своими пуховыми шалями и платками из козьего пуха. В городе железнодорожная станция и автобусный вокзал, связывающий не только с областным центром – Волгоградом, а также с Воронежем, Саратовом, с многими другими городами.

Нам город понравился. Особенно Андрею, встретившему двоюродного брата Аркадия, всего на несколько месяцев старше. Братья сразу подружились. Целыми днями купались и рыбачили на Хопре, катались на велосипедах. Мы с Людмилой влюбились в дореволюционный Городской сад, с развлекательными аттракционами 60-х годов уже ХХ века, обязательными гипсовыми статуями пионера с горном и девушки с веслом. Несколько вечеров с Людмилой провели в этом прекрасном саду, заглянули на танцевальную площадку. Настоящий парк культуры и отдыха, со всеми атрибутами того времени, которым позавидовали бы и областные центры, продолжал хранить название Городского сада. Напомню читателям – впечатления 1971 года.

***

Все эти дни, переполненные массой новых впечатлений, меня не оставляли сомнения, а может, правда, сменить профессию газетчика на будущую, как меня убеждали, весьма перспективную – журналиста телевидения. Выражаясь казенно, открыть новую страницу в биографии. Понимал, придется больше общаться с изображением, но ведь, чтобы рассказать о событии или человеке, которого показываешь, о какой-то технической новинке, по-прежнему требуется умение владеть словом.

В поездке по Волге и в гостях, я много размышлял о телевидении, обсуждал и спорил с братом и женой, есть ли смысл рисковать. В газете многому научился, без преувеличения, кое-чего добился. На телевидении придется начинать все сначала.

В итоге, после волжского турне и визита к брату в Урюпинск, я выбрал телевидение. Люда поддержала.

Редакция информации

Для начала, как и все новички, я оказался в редакции информации. Встретила меня Нина Николаевна Абрамова, ветеран куйбышевского ТВ, знакомая со всеми премудростями телевизионной кухни. Она замещала старшего редактора информации Юрия Васильевича Котова, которого вскоре перевели в Главные редакторы всего общественно – политического вещания ТВ. А Тамара Сергеевна Швец, встречавшая меня две недели назад, и представившая начальству, осталась главным редактором художественного вещания, с редакциями музыкальной, литературно – драматической, народного творчества и детской.

Нина Николаевна объяснила практические различия в написании информации для газеты и голоса диктора. Я полистал архив последних сюжетов, прошедших в эфир. От газетных информаций они отличались мало. Содержание примерно такое: «Токарь Иванов усовершенствовал свой станок, и производительность труда возросла». «В бригаде N принято над новичками шефство ветеранов. Сегодня ветеран N принял под свою опеку сотового ученика», «В заводских цехах встречали рабочую делегацию с родственного завода, приехавшую обменяться опытом», «Встав на трудовую вахту в честь…бригада доярок решила…». Молодой читатель вряд ли поймет, кому нужна подобная информация, кто её будет смотреть. Смотрели! В советские годы, когда телевизор показывал одну, в лучшем случае две программы, рады были всему, что показывают. Не только провинциальное, на главном в стране – центральном телевидении, программы «Время» открывались сюжетами: «Встав на трудовую вахту в честь Первого Мая, годовщины Октября или очередного партийного съезда, труженики страны, коллектива предприятия добились успеха…».

В первый же день я отправился на завод имени Масленникова с кинооператором, Виктором Эрастовичем Хальзовым, тоже старожилом студии. Нина Николаевна поручила подготовить несколько новостных сюжетов. Кинооператор, свой человек на заводе, обещал поводить по цехам и познакомить со знакомыми бригадирами.

До телевидения Хальзов работал на этом заводе, начал пацаном после ФЗУ. С детства увлекался фотографией и кино, стал первым кинооператором Куйбышевской студии телевидения. Пришел с собственной кинокамерой, еще до официального начала работы телецентра, когда своими камерами студия еще не обзавелась, и вещание планировали начать лишь через несколько месяцев. Операторского образования Хальзов не имел, но кинооператором оказался от Бога. Редакторы мечтали, чтобы на съемки к передаче, оператором назначили обязательно Виктора Эрастовича, и он был на расхват. Позже, многие пришедшие кинооператоры, обладали большим художественным вкусом, но гарантии, как Хальзов, что сумеют снять в сложных условиях, не давали. Мне повезло первые сюжеты готовить именно с ним.

Первые лет пятнадцать работы Куйбышевского ТВ, как и на всех провинциальных студиях, киносюжеты в эфир шли немыми. Студии не имели синхронных кинокамер, специальных монтажных. Сюжеты за кадром озвучивали голоса дикторов или журналистов, крайне редко говорил и сам герой, снятый в ракурсе, чтобы по движению губ не определить несинхронность. Потому большинство всех программ долгое время были разговорными, шли из студии, а киносъемки использовались, как иллюстративный материал.

Виктор Эрастович остался у меня в памяти, как человек разносторонних знаний, с обширным кругом знакомых людей, всегда чем-то увлеченный. Постоянно что-то искал, придумывал. Со мной, в порядке эксперимента, пробовал внедрить в новостях синхронные киносъемки на 16 - миллиметровой пленке с магнитной дорожкой. Широко применять её для съемок практически невозможно, нельзя монтировать, не разрывая изображение и звук.

С Виктором Эрастовичем мы сняли сюжет с несколькими интервью у «гостей» медицинского вытрезвителя. Эффект получился впечатляющий. Не диктор, а сами «герои» репортажа рассказали на экране, как оказались в вытрезвителе. После первого опыта сняли еще несколько коротких сюжетов, где монолог героя можно было не прерывать, а после не монтировать.

Сегодняшним телеоператорам, снимающим для ТВ японскими камерами (наших так и не изобрели до сих пор) с трансфокатором и микрофоном, позволяющими работать при любом освещении, трудно представить какими было телевидение первые 20-25 лет начала телевизионного вещания в стране. Особенно бедны были провинциальные студии, куда импортная техника приходила лет через пять - семь после Москвы и Ленинграда. Синхронные камеры для репортажа и интервью долгие годы не поступали. Снимали на негативную пленку 16 - миллиметровой камерой СП-3 с турелью на три объектива. Никаких трансфокаторов, позже переименованных в зум, тоже не было. Лишь в киноредакции для съемок нескольких заказных документальных короткометражных фильмов в год, обязательно утвержденных и принимаемых в Москве, имелась профессиональная синхронная кинокамера на 35 - миллиметровую пленку.

И все же куйбышевцы вошли в историю советского телевидения. На студии снят один из первых, если не первый в нашей стране, игровой многосерийный фильм «Тревожные ночи в Самаре», по одноименной книге Эдуарда Кондратова и Владимира Сокольникова. Дуэтом написали и сценарий сериала. Я имел счастье быть близко знакомым с этими выдающимися куйбышевскими журналистами – шестидесятниками, они помогли узнать и полюбить Куйбышев, который стал для меня вторым родным городом. Большинство ролей в фильме исполняли актеры городских театров. Режиссером фильма был Владлен Недолужко. На съемках он подружился, а потом и женился, на одной из героинь фильма, – Наташе Куликовой, позже популярном дикторе телевидения, Наталье Недолужко. Она много лет проработала на Куйбышевском ТВ, а когда мужа пригласили на Одесскую киностудию, и на Одесском ТВ.

Электронные титры, представляющие выступающего в кадре: «Председатель колхоза Иванов», «Журналист такой - то»; бегущая строка в нижней части кадра, всё это пришло на провинциальные студии в середине 80-х годах. До электроники названия программ оформляли художники на бумаге или на ткани, титры писали на черном фоне белой гуашью.

На Куйбышевском телевидении, если честно, кинооператорами больше работали крепкие ремесленники. Самостоятельно, или на курсах повышения квалификации в Москве, где-то еще, они научились основам операторского мастерства, позже прибавился личный опыт, и стали профессионалами. Но, снимали, как говорится, без изюминки. Если нет художественного вкуса, привить его невозможно. Он закладывается с детских лет воспитанием. Многие из кинооператоров, даже не прошли в юности школу фотографии. Однако, работать приходилось с ними. Задачу автора сценария и режиссера выполнят, а незабываемых кадров, как у творческих личностей, обладающих врожденным талантом художника, как у Толи Алексеева, Игоря Саранского, Влада Павлова или Вадима Лукиенко, у них не встретишь.

Кинооператор, как любая творческая, профессия штучная, требует таланта, своего взгляда на окружающий мир через визир камеры. Вместе с Хальзовым, на вещание работали бывший летчик Костя Летунов, Роман Гайнуллин, Петр Моисеев, Владик Павлов. Последний – талантливый оператор – художник, пытался учиться во ВГИКе, но склонность к выпивке не дала окончить институт, и рано свела в могилу. Его друг Толя Алексеев, очень перспективный кинооператор, со своим видением мира, вовремя понял, друзья по операторскому цеху, превратят и его в алкоголика. Спасибо жене, увезла в Вильнюс, где, работая на республиканском ТВ, продолжил учебу во ВГИКе, закончил институт, и проработал более 20 лет на Литовском телевидении, до выхода на пенсию.

«Картинку» из телестудии, или с камер ПТС – передвижной телевизионной станции, передавали в эфир самые опытные мастера телеоператорского искусства: Валерий Введенский, Сергей Козятин, Володя Шмыров, другие мастера, умеющие так выставить свет, выбрать ракурс, что самое невыразительное лицо выглядело портретом красавца.

Перечисление множества фамилий, что привел, читателю могут показаться лишними, фрагментом газетной юбилейной статьи. Но как не назвать их в воспоминаниях, если с каждым встречался ежедневно на протяжении всех двадцати шести лет работы. Еще не назвал киномонтажниц, лаборанток проявочного цеха, электриков, инженеров видеотехники и десятки других специалистов, с которыми приходилось общаться по несколько раз в день. Они и есть телевидение! А не красавицы актрисы и актеры, представители разных видов искусств, которых на экране видит и любит зритель! Для телевизионщиков все они просто выступающие в эфире. Я не назвал самых узнаваемых на улице работников телевидения – цех дикторов. Их видят ежедневно и знают, любят, им пишут письма. И не только благодарности за ту или иную передачу, а обращаются за помощью. Что бы ни случилось – плохо работает городской транспорт, очереди в поликлинику, в мое время обращались к дикторам: Алле Морозовой, Людмиле Иваненко, Галине Старосельцевой, Олегу Казакову.

С началом Перестройки и отмены цензуры, роль дикторов начала сходить на нет, уступая место самим носителям новостей, профессиональным журналистам и шоуменам.

Создатель программы, автор передач и отдельных сюжетов на телевидении – редактор. Кроме, само собою разумеющегося, таланта журналиста, умения увидеть, услышать и передать это литературным языком дикторского текста или самому произнести в эфире, редактор должен обладать организаторскими способностями. Единственные его помощники режиссер и ассистент режиссера. На их плечи возлагается не только художественное воплощение редакторского замысла, но и технические проблемы – принести от художников заставки к передаче, подготовить студию, найти и доставить необходимый реквизит, пригласить в павильон участников программы, помочь режиссеру подобрать требуемые видеоматериалы, съездить в библиотеку и масса других обязанностей. Ассистент, практически никогда не справлялся со всеми своими обязанностями, и автору программы приходилось выполнять еще много чего, далекого от творческого процесса, участвуя в организации телепередачи.

В поездки на съемки новостных сюжетов режиссера и ассистента обычно не брали. Даже при желании все не поместились бы в одну машину, первые лет пять выезжали на армейском ГАЗ - 469. Единственный «Рафик» и несколько «Уазиков - 450-й серии» или автобус выделялись редко и лишь на особые киносъемки. Вместительный транспорт выписывали больше редакциям тематических программ. Так что выезжали редактор, кинооператор, и один - два осветителя, выставлявших свет на месте съемок. Впрочем, на особо важные съемки, как посещение членом ЦК КПСС полей ближайшего совхоза или для сопровождения в поездке по области М.С.Горбачева, выделяли председательскую или его зама «Волгу».

Кинооператоры без режиссера знали, когда какой план необходимо снять – крупный или общий. Я, с детства занимавшийся фотографией, часто вмешивался, подсказывал какой план, более желателен. Операторы спорили, убеждали и учили меня, что на ТВ средние, и особенно общие планы, не смотрятся, особенно в эпоху черно - белого телевидения, когда телевизор оставался еще роскошью, а у девяноста процентов зрителей «Рекорды» с экраном 35 сантиметров по диагонали. Мелкие детали на общих, а часто и средних планах на экране сливаются в одно серое пятно.

Главным на съемках, практически, всегда оказывается кинооператор. От него зависит, что окажется на пленке, о чем писать редактору. И, конечно, режиссер, он решает, когда и какой «картинкой» закрыть текст диктора, помочь журналисту выбрать, чем лучше поделиться со зрителями.

В информационных программах, в общей сложности, я проработал более пятнадцати лет. Это позволило побывать в самых удаленных уголках области, где принимался сигнал Куйбышевского ТВ, и где еще долгие годы не принимался. Куйбышевцы и, в первую очередь, руководство области должны знать, как живут там люди.

Получив опыт в информационном вещании, учитывая мое неполное высшее техническое образование и газетный опыт, меня перевели редактором, а затем и старшим, в редакцию промышленности, транспорта и строительства. Здесь я стал выходить в «кадр», быть ведущим программы, по-современному, модератором. Всё «живьем», без видеозаписи.

До меня в редакции работали трое. Старшим Владилен Кожемякин – известный куйбышевский поэт, Аркадий Сохин и Борис Беляков. «Фирменными» передачами редакции считались программы «Прогресс» и «Рабочий». Обе о заводчанах, строителях, транспортниках, связистах, одним словом – о рабочем классе. Поддерживали творческие инициативы, пропагандировали и знакомили с передовым опытом на производстве. Вторая программа более «легкая» и смотрибельная. Помимо цифр, процентов, передового опыта и разных «железок», здесь рассказывалось об интересных хобби простых рабочих, их увлечениях, литературном творчестве, звучали песни и стихи. Кроме этих двух программ, редакция делала еще юбилейные и календарные передачи, посвященные каким-то датам, например, Дню металлурга, строителя или пищевика.

Владилена вскоре пригласили на штатную работу в Куйбышевское отделения Союза писателей. Работая там, он издал еще два сборника своих стихов, а закончил трагически, как многие честные и талантливые поэты времен застоя. Много пил, и умер за пивным ларьком. На его место старшим редактором поставили Белякова. Куда к тому времени перевели Аркадия, не помню. Вероятно, в редакцию пропаганды.

Боря ввел в курс обязанностей, помог со сценарием первой программы «Прогресс». Сюжеты напоминали, что я делал в новостях, но более детально рассказывали о сути проблемы. Знакомили с конкретным передовым опытом, будь это изменение угла заточки резца на фрезерном станке, позволяющее ускорить процесс или прогрессивный метод укладки силовых электрических кабелей при возведении дома, агитировали за внедрение единой технологической подготовки производства и подобные темы.

Вторую по счету, и первую передачу, позволяющую пофантазировать, интересную для всех категорий зрителей, Борис поручил мне ко Дню железнодорожника. В предыдущие годы эту программу всегда делал Кожемякин, и чтобы я имел представление, как должна она строиться, Боря достал из редакционного архива пачку сценариев Владилена о железной дороге.

Полистав, я заметил, сценарии о Дне железнодорожника, с первой строки, из года в год почти дословно повторялись. «Каждый из нас, хоть раз в году, обязательно оказывается здесь, на железнодорожном вокзале…». Борис успокоил, он же цитирует себя, а потом, кто помнит? Да все наши программы повторяют одна другую, меняются лишь предприятия, герои и цифры. Не согласиться с ним невозможно. Я успел прочитать с десяток сценариев передач Кожемякина, и понял его. Не только стихи, он и прозу писал великолепно. На документальной основе написать сценарий для тридцатиминутного эфира для него не проблема. Просто не желал тратить много времени, а главное, относился к своей работе, как Агишев в «Жигулевском рабочем» – зритель проглотит и так, чего стараться. Вот и готовил программы «Прогресс», показывал каждый праздник по одному сценарию.

Я написал полностью самостоятельный сценарий, хотя, что-то и позаимствовал. Серьезные разговоры разбил музыкальными номерами самодеятельных артистов – железнодорожников, записанных в их клубах в Куйбышеве и Сызрани. Выступал у меня и постоянный участник праздничных программ, начальник Куйбышевской железной дороги Геннадий Ильич Чернов. Помогала мне вдова Владилена, Алла Кожемякина, много работавшая с ним.

Борю Белякова, после года нашей совместной работы пригласили инструктором обкома КПСС в сектор печати, радио и телевидения. Еще через несколько лет, он стал корреспондентом ТАСС по Среднему Поволжью. В редакции промышленности и экономики я остался один. Старшим без младших.

Режиссерами в редакции работали Нина Платоновна Данченко и Борис Николаевич Манкевич. Нина Платонова, мать четверых детей, которые постоянно отвлекали от работы, добрейшая обаятельная женщина. Начинала она актрисой и помощником режиссера в Ташкентском драмтеатре. Меня называла Боренькой, практические не делала замечаний, понимая, актера и шоумена из меня все равно не получится. Борис Николаевич своим цинизмом, отношением к обязанностям, тоже напоминал мне Агишева из «Жигулевского рабочего», будучи ассом в деле и высококлассным режиссером. Его отношение к своим режиссерским работам отлично характеризовал, позже рожденный, афоризм «Пипл схавает».

Отлично понимая задачи советского телевидения, продолжал считать, задача ТВ информировать о событиях в мире, просвещать и развлекать, а не показывать заводские производственные процессы и особенности уборки урожая. Но раз «им» нужно, то сделает, что требуют. Осуществляя общее руководство редакцией, Борис Николаевич редко садился за режиссерский пульт, поручал ассистенту. В итоге плохо знал пульт и возможности использовать художественные эффекты, называл их никчемным украшательством. До телевидения он работал директором драматического театра и наши передачи оценивал с позиции зрителя, понравится, будут сопереживать происходящему на сцене, или уйдут еще до антракта? Ему бы в художественном вещании работать, в литературно – драматической редакции, но там работала его жена Софья Леонидовна Манкевич, а редкие постановки тоже посвящались производственным темам.

Как режиссеру, я глубоко благодарен Борису Николаевичу. Отдаю ему должное, он научил меня держаться в кадре, общению с героями передач, необходимости «держать паузу» по Станиславскому, и… никогда не оставался доволен моим ведением передачи в роли ведущего.

В ассистентах у него работала Алла Кожемякина, и Борис Николаевич всё перекладывал за неё. Передачи практически готовила и выдавала в эфир она. В последующие годы, когда новое руководство избавилось от всех сотрудников, работавших в советское время, её, пенсионерку, нашли и пригласили вновь на работу. Алла выросла до режиссера высшей категории и проработала на ГТРК еще десять лет. Мне с Аллой довелось создать десятки передач в студии и на передвижной телевизионной станции, многие из них получили добрую оценку зрителей и на студийных летучках.

Жена воспринимала мою работу в редакции промышленности, как «ни уму - ни сердцу», самое не интересное, в сравнении с тем, чем довелось заниматься до этого в новостях. Увидев меня очередной раз в эфире, её коллеги по работе обсуждали, говорили что-то приятное для уха, а теперь лишь критиковали. «Несет ерунду, через минуту выключила. И кому нужно всё, что болтает! Поставили бы лучше песню или фильм. Людям отдохнуть хочется. Тебе и дома про научную организацию труда рассказывает?».

Первые годы моей работы, в Куйбышевском эфире показывали две программы. Первая ЦТ и, наша, местная. Поэтому волей – не волей всех журналистов, появляющихся на экране, знали в лицо. Не так хорошо, как дикторов, конечно. Спутникового телевидения не существовало, бытовые видеомагнитофоны в страну не завезли еще, и вечерами, кроме как из двух кнопок «зомби – ящика» выбрать менее пропагандистскую программу нечего. С осени 1975 года на куйбышевском канале началось вещание второй программы из Останкино, и вольница собственной сетки вещания закончилась. Областным каналам указывали рамки, когда им можно «врубаться» со своими передачами на местные темы. Отныне программы ставились в эфир с учетом передач из Москвы. Местные партийно – пропагандистские, как программы о промышленности и проблемах села, показывались в одно время с московскими. Телезрителю предлагалось выбрать, смотреть о заводских проблемах в Горьком на первом канале, уборку урожая в Казахстане, или аналогичную по теме программу, но о Куйбышевской области. Зрителю, нечего не оставалось, как выключить телевизор или смотреть Куйбышев.

Редакторы и режиссеры Куйбышевского ТВ

Добрые дружеские отношения сложились у меня с большинством коллег – редакторами и режиссерами, работниками многочисленных служб, превращающих, созданное творческим коллективом произведения, в телевизионный сигнал, поступающий к зрителю.

С глубокой благодарностью вспоминаю своих учителей и коллег на телевидении: Т.С.Швец, Ю.В. Котова, Нину Абрамову, Владилена Кожемякина, Толю Воронцова; режиссеров И. Г. Эстрина, Манкевичей Софью Леонидовну и Бориса Николаевича, Нину Платоновну Данченко.

Кто-то помнится оригинальной привычкой приветствия и доброй улыбкой, другой общением со мной и с гостями эфира, третий какой-то особой чертой характера, и все своей неповторимостью.

Поражал своею феноменальной памятью Толя Воронцов. Умел остроумно, всегда к месту, привести целые куски текста из Руссо и Ницше, сыпал эпиграммами Теффи и Курочкина. Удивляла начитанность и энциклопедический багаж знаний парня, учившегося и выросшего в деревне. В командировках ему достаточно однажды поговорить на деревенской улице с встреченным мужиком, чтобы через два года, встретив, назвать по имени – отчеству. Это располагало к нему сельского жителя, оставался желанным гостем в любом колхозе – совхозе.

Анатолий был старшим редактором сельскохозяйственной редакции. Из коллег мало кто смотрел его передачи. Горожанина они не интересовали. Только раз в полтора - два месяца, когда приходила очередь быть дежурным обозревателем на летучке, вынуждены были посмотреть. С профессиональной точки зрения, программы готовил мастерски, смотрелись легко и придраться на летучке к их содержанию, композиционному построению, языку и комментариям автора невозможно. Посвящались они полевым работам, проблемам надоев молока и выращиванию свиноматок, вывозу на поля навоза, который он интеллигентно называл органическими удобрениями. Сельские телезрители обычно ждали и смотрели все его передачи.

На студии из года в год его избирали председателем месткома, Толя умолял дать отдохнуть, тогда оставляли только членом. Его связи с администрацией районов, и практически со всеми руководителями сельских хозяйств, обеспечивали коллектив студии к празднику мясом и молочными продуктами, или как в Москве и Ленинграде, красиво именовали, «заказами». Помогал запастись на зиму картошкой и луком, капустой. Поэтому Толя и был не заменимым членом месткома.

С первыми веяниями Перестройки, телевидение перестало быть доской почета, и отношение сельских властей к нему изменилось.

Тоже произошло и в городе. До Перестройки, если срывалась плановая съемка, а новостей не хватало, съемочная группа, бывало, без предупреждения приезжала на ближайший завод. Из проходной достаточно позвонить в партком, и заводские ворота перед телевизионщиками гостеприимно распахивались, и нас встречали доброжелательные гиды в лице помощников первых руководителей.

С Перестройкой победный мотив сюжетов сменился, и попасть на предприятие стало стоить нервов. Руководство всеми силами отнекивалось от журналистов. Прежде на любого руководителя достаточно было пожаловаться в обком партии, как открывались заводские ворота, теперь положение изменилось. Трудной задачей стало и найти желающего дать интервью. Раньше, позвонишь в партком, и немедленно находился герой для интервью или участия в студийной передаче. С приходом «гласности» и новых веяний, сказать правду – жди неприятностей, отрапортовать: выполним – перевыполним, засмеют и отвернутся товарищи. Руководителям же, признаваться в своих недоработках и вовсе не с руки.

Другое дело в старые «добрые времена», когда шли безоблачные рапорты «В ответ на решения, встав на трудовую вахту, коллектив самоотверженно, не считаясь с трудностями, выполнит и перевыполнит...». Все кануло в прошлое. Зритель, читатель требует дела, конкретных фактов, а самоотверженный труд вообще оказался не в цене.

Против кабинетов редакции информации располагалась редакция музыкальных программ. Там работали Светлана Смолич и Валентин Шпичинец. В коридоре мы сталкивались десятки раз в день. Музыкант, красавец, сердцеед, с потрясающим чувством юмора, любитель анекдотов, Валентин Ефимович возглавлял редакцию. Стены их редакции украшали фотографии музыкальных знаменитостей: солисты оперы и балета, звезды эстрады, композиторы, поэты. Т.Шмыга и Е. Образцова, М.Растропович и Б. Руденко, Б.Штоколов и Д.Шостакович и многие – многие другие артисты, знакомые по московским и телевизионным программам Валентина. На фотографиях автографы, дарственные надписи, на некоторых и Валентин в обнимку со знаменитостями. В годы «живого эфира», за границу без разрешения министерства не выпускали, и знаменитые артисты и музыканты постоянно приезжали на гастроли в Куйбышев, были гостями и других провинциальный студий. Валентин умудрялся уговорить их выступить в его программе. По - соседски, мы часто заходили к Валентину в редакцию, и он знакомил с именитыми гостями, ожидавшими репетиции или выхода в эфир, брали интервью для новостей.

Очень добрые воспоминания остались у меня о супружеской чете: Вениамине Григорьевиче Яковлеве и Лилии Ивановне Тарасовой. В Куйбышев они приехали из Перми, имея опыт работы с детьми на телевидении, их направили в редакцию передач для детей. Они

убедили руководство разрешить все детские программы вести самим детям, создали детское творческое объединение «Товарищ», куда приглашали ребятишек с 5-7 лет, и в процессе работы, помогали в каждом раскрыться таланту.

Вениамин Григорьевич с женой организовали школу – лекторий, где параллельно с подготовкой программ к эфиру, изучали историю страны, этику поведения в кадре и в жизни, роль режиссера в театре и на ТВ, основы риторики и общения. Пробуждали в детях желание фантазировать, воспитывали доброту и отзывчивость, чувство справедливости, ответственности. Растущая популярность программ принесла авторам признание коллег и известность. Передачи, подготовленные Куйбышевской детской телестудией «Товарищ», все чаще стали брать на Центральное телевидение, программа получила Всесоюзную известность.

Многие из тех, кто с детства посещал телестудию «Товарищ», позже связали своё будущее с профессией журналиста, актера, педагога и других творческих специальностей. За пятьдесят лет через детское творческое объединение «Товарищ» прошли более двух тысяч ребят.

Володя Самарцев вырос до главного режиссера всего вещания областного ГТРК. Один из немногих моих коллег, продолжает творческую жизнь и на пенсии. У специалистов стал известным историком старой Самары выпустил две книги, посвященные любимому городу.

Из других редакторов, занимавшихся в «Товарище», и оставшихся в памяти, Гриша Эйдлин – редактор молодежных программ, как и его товарищ Слава Сизоненко. Весьма коммуникабельный, Гриша обладал талантом пригласить в программу самых несговорчивых именитых молодежных кумиров, разговорить их. Слава Сизоненко вырос до заместителя Председателя Куйбышевского Комитета по ТВ и РВ.

Когда-то, уже будучи редактором молодежных передач, Гриша Эйдлин, привел в редакцию информации, которую я тогда возглавлял, Виталия Добрусина, выпускника пединститута и предложил испытать в роли спортивного комментатора. Телезрители благожелательно встретили нового молодого комментатора. Через несколько месяцев, по моей рекомендации, его взяли в штат. Идеи из него били фонтаном с первого дня нашего знакомства, а с идеологическим послаблением, организаторские таланты раскрылись еще шире. Воспользовавшись популярностью у телезрителей, он занялся политикой и, после первых же выборов, стал депутатом Куйбышевского городского Совета народных депутатов, активно боролся за возвращение городу исторического имени Самара.

Головокружительную карьеру сделал и на телевидении. Сегодня Виталий Аркадьевич Добрусин бизнесмен, писатель, драматург, киносценарист, член всех, какие есть в РФ, творческие союзы, член Академии российского телевидения. Правда, мне не очень понятно, как можно быть одновременно бизнесменом, а в творчестве «и жнец, и швец, и на дуде игрец». Впрочем, медиамагнату областного масштаба найти время для разносторонних увлечений, вероятно, легче чем рядовому корреспонденту газеты или телевидения.

Среди программ коллег, показом исконно русской жизни и быта, истории народных ремесел, пропагандой искусства народных талантов, музыкальной напевностью, меня всегда радовали передачи Нины Хегай. На них я отключался от проблем обыденной жизни, отдыхал душой.

После выхода на пенсию, Нина поселилась на берегу любимой Волги, в селе Екатериновке, которую можно назвать дачей самарской творческой интеллигенции. Пишет мемуары, издала два сборника своих стихов

Как об интеллигентных и порядочных людях память сохранила имена Риты Лайторук, Натальи Курбатовой, Светланы Кузиной. Из редакции литературно – драматической, часто вспоминаю, недолго поработавшего там, Женю Чернова. Впоследствии известного писателя, остроумного собеседника, открыто придерживающегося демократических взглядов. Подчеркиваю, открыто; подавляющее большинство редакторов и режиссеров, тоже имели демократическое мировоззрение, однако никогда не забывали, что работают в идеологической организации, где даже в коридорных разговорах «за жизнь», обязан мыслить партийными догмами, даже не будучи членом КПСС, иначе донесут.

Часто вспоминаю еще одну супружескую пару – Ольгу Литвинцеву и Сашу Барышева. Они пришли на Куйбышевское телевидение через несколько лет после меня, поработав на нескольких сибирских студиях. Выросшим в коллективах, где продолжал царить демократический дух, первых лет хрущевской оттепели, искренние товарищеские отношения между людьми, я видел, как трудно семейной паре вписаться в общую консервативную атмосферу города, давно сложившийся коллектив телевизионщиков. Куйбышевские коллеги с первых шагов завидовали им. Саше, как прирожденному шоумену, Ольге – её прекрасным литературным текстам.

Коллеги, выросшие в Поволжье, не представляют свободную творческую атмосферу за Уралом, в искусстве, литературном и музыкальном мире, в редакциях газет, радио и телевидения. Сужу по своему опыту работы в газетах Красноярска и Иркутска. В отличие от Ольги с Сашей, я, после Сибири, прошел четырехлетний карантин в провинциальной атмосфере консервативного Жигулевска, прежде чем оказался в Куйбышеве.

Компанейский характер Саши, остроумие Ольги, в итоге позволили им вписаться в коллектив. Все же надолго связать судьбу с куйбышевским телевидением, они не решились. Александру Васильевичу предложили интересную работу в представительстве «Комсомольский правды», а вскоре и Ольга ушла в литературу.

Вспоминал всё коллег, оставивших добрую память. Работа в атмосфере партийно - идеологического контроля, цензуры вспоминается как плохой сон.

Долгие годы партийную организацию комитета по ТВ и РВ возглавляла режиссер Александра Ивановна Гавердовская, догматик и упертая сталинистка, организатор коалиций и заговоров в коллективе. К окружающим относилась свысока, кичилась своей приближенностью к городским властям, благодаря мужу Геннадию Ивановичу, многие годы бессменному секретарю Куйбышевского горисполкома. Второго человека в городе после Алексея Андреевича Росовского, Председателя горисполкома, по - современному мэра, 18 лет возглавлявшего власть в городе.

Гавердовскую сменила, похожая по характеру и действиям, Людмила Панфилова, на эпоху младше её. В отличие от Александры Ивановны, искренне верующей партии, её идеалам, Людмила была современной «как скажете», если не употребить более жесткого определения. В должности партийного секретаря попала в свою стихию. Постоянно создавала конфликты и персональные дела. Склоки и скандалы лихорадили работников студии.

Благодаря переизбытку нерастраченной энергии Гавердовской, а затем Панфиловой, не проходило месяца, чтобы на студию не приезжал секретарь обком КПСС по идеологии И.Н. Китаев, мирить враждующие группировки. Наш общий коллектив телевидения и радио, он считал террариумом двуногих тварей, пауками в банке, о чем, не стесняясь, говорил вслух. Из всех творческих организаций, а в области их немало – одних театров больше десяти, мы доставляли ему больше всего хлопот. Постоянные дрязги, персональные дела, диссидентство, подкопы под Председателя. И если Иван Никифорович называл коллектив террариумом, то имел к тому основание.

Последняя атака на Анатолия Александровича Романова – Председателя Комитета по ТВ и РВ закончилась переводом его на другую работу за аморальное поведение, которое придумали. Завел мол любовную интрижку с одной из подчиненных, во что я так и не поверил. Самое печальное в этой истории, что атаку на Председателя женщины организовали не из ревности, что можно еще понять, хоть и не простить, не из желания заменить «своим человеком», а просто от скуки, сделать порядочному человеку плохо.

У меня в памяти Анатолий Александрович Романов остался, как самый интеллигентный и порядочный человек из всех Председателей, при ком довелось работать. Он умел в любой ситуации сохранять достоинство, защитить подчиненных в Обкоме КПСС, заботился о быте журналистов. Помню, еще на первом году работы, я опоздал на летучку. Позже, уже в коридоре, он спросил меня о причине. Я объяснил, что задержался в очереди в районной поликлинике получить справку для посещения бассейна. Он пригласил пройти в его кабинет, и организовал мне прикрепление к престижному областному Второму медицинскому объединению при Облисполкоме, с собственной поликлиникой и стационаром. Объяснил, жена моя и дети, теперь тоже могут лечиться там. Я поблагодарил, признался, что подобная система, медицинского обслуживания, мне знакома. В Красноярске, мы с женой пользовались медслужбой краевого комитета партии. Анатолий Александрович виновато улыбнулся, развел руками, вы работали в партийной газете, а Комитет по телевидению и радиовещанию официально орган Облисполкома. Добавил, здесь врачи и обслуживание не хуже, чем в обкомовской больнице.

В другой раз мы встретились во дворе. Он только что въехал в ворота на своей «Волге», а я садился в «ПАЗик» – автобус, переоборудованный для поездок киногрупп на съемки. Увидев меня, остановил, поговорили о проблемах редакции информации, спросил куда собрался без киногруппы, один в автобусе. Я признался, еду в роддом забирать жену с сыном. Анатолий Александрович поздравил и спросил, неужели в гараже нет более подходящей машины?

— Все в разъезде, на съемках, а в «ПАЗике» очень удобные диваны и кресла.

— Берите мою «Волгу» и по пути не забудьте купить цветы.

Так я поехал за Людмилой и Львом на белой председательской «Волге», с обкомовскими номерами, которой позволительно нарушать все правила уличного движения.

Я поспешил, открыв имя новорожденного; в ту минуту, имя ему еще не придумали. Как выбрали имя старшему сыну – Андрею не помню, а вот через десять лет, младшему выбирали серьезно. Старались, чтобы в будущем, в детском саду и в школе, в классе, не было четырех тезок, как у Андрея.

Перебрали массу имен, в мистической уверенности, что имя влияет на успехи в жизни. Вспоминали, какие имена вошли в историю, и остановились на Льве. Лев Толстой, Лев Троцкий, Лев Ошанин, тринадцать Римских Пап носили имя Льва. Не подумали, жить ему придется во времена, когда носителя этого имени будут считать евреем, а евреи у русского обывателя виноваты во всех их бедах, и подвергаются, неофициально, конечно, всевозможным ущемлениям. Имя – отчество Лев Борисович не оставит сомнений. Так и получилось. В школе и в институте, где наш Лева учился прилично, его считали евреем, хотя он чисто русский в трех поколениях. Он закончил замечательный институт, получил перспективную профессию. Однако, опроверг мистику о влиянии имени на судьбу человека, вырос обычным интеллигентом – середняком. На судьбу грех жаловаться, но к сорока годам успехов, оказаться в Энциклопедиях, не добился, зато подарил мне четырех прекрасных внуков – двух девочек и двух парней. Жаль, Люда не дожила и не видела их. Думаю, гордилась бы Львом и его семьей, как всегда гордилась старшим Андреем и мною, хоть я и не всегда был достоин.

Вернемся, однако, к моей работе, к знакомой уже читателю, другой Людмиле – Панфиловой, секретарю партийной организации Комитета по телевидению и радиовещанию.

Не умея придумать добротную пропагандистскую программу, Людмила портила нервы двум своим подчиненным. Сама больше использовала жанр интервью, любила покрасоваться в кадре, беседуя с представителями власти, заводила нужные знакомства. Близко познакомилась и принялась троллить руководителя администрации города, К.А. Титова, вскоре назначенного губернатором. Потом принялась «окучивать» нового мэра О.Н. Сысуева. Надо отдать должное Олегу Николаевичу, он быстро раскусил истинные причины активности редактора. Кстати, за всю историю постсоветской Самары, он оказался самым умным, талантливым и деловым мэром. Победив в честной борьбе, в первом туре выборов мэра Самары, набрал семьдесят три процента голосов. Пел под гитару, играл на фортепиано в студии, не опасаясь за свой имидж мэра города. Играл в теннис и футбол, участвовал в Грушинском фестивале бардовской песни. Жаль, долго поработать ему не дали. В Москве тоже оценили плодотворную деятельность самарского мэра, и назначили заместителем председателя Правительства РФ по социальным вопросам.

С началом Перестройки при каждой мало - мальски серьезной организации родилась мода открывать, неизвестные раньше пресс – службы и центры по связям с общественностью. Людмила напросилась в пресс – центр к губернатору, с которым активно сотрудничала со времени его работы в городской администрации. С радостью оставила телевидение, понимая, наступают новые времена и роль партийного секретаря с каждым днем приближается к нулю. Требуется талант, умение хорошо писать, умно говорить в кадре.

При всем уважении и преклонении перед многими, с кем довелось работать, я довольно скоро, в первый же год, понял, на студии нет единого коллектива, такого, как в редакции газеты, где все живут одним общим интересом, в какой бы отраслевой редакции не работал. На телевидении все сами по себе. Например, редакцию информации, где проработал долгие годы, никогда не волновали дела, скажем, молодежной редакции, или соседей – музыкальной. Тоже самое и в других редакциях. Каждая живет своими проблемами. Объединяет работников телевидения лишь, изредка собираемое, профсоюзное собрание, когда накипит какая-то общая проблема во взаимоотношениях с техническими службами или с руководством комитета. Для коммунистов еще ежемесячная обязаловка – партийное собрание, с темой чаще «высосанной из пальца», если не рекомендована райкомом. Правда, еженедельно на телевидении, как и на радио, как в газете, проходит творческая летучка, к которой кроме дежурного рецензента, все редакторы и режиссеры тоже должны посмотреть передачи прошедшей недели и принять участие в их обсуждении. Практически, посмотреть всё, что показывал канал не реально. Урывками каждый, конечно, что-то смотрит, большей частью авторов, которые интересуют больше других. Поэтому мнение, о передаче и авторе, у большинства складывается под впечатлением комментариев рецензента. Сами авторы программы обычно не соглашаются с ним, если их не похвалил, подозревают в предвзятости, зависти, желании покрасоваться якобы независимым профессиональным подходом. В творческом коллективе явление обычное. Каждый считает себя, если не гением, то на голову умнее и талантливее коллеги. «Не понял мою задумку? Твои проблемы. Не хватает кругозора, не умеешь слышать подтекст, понять, что не сказано в лоб»!

Через двадцать шесть лет, принудительно покидая телевидение, в числе других, одновременно отправляемых на пенсию, сотрудников разных служб ГТРК пенсионного возраста, я не изменил мнения. На телевидении каждый живет сам по себе, единый коллектив у творческих личностей явление редкое.

Поэтому, после более четверти века работы в одном коллективе, о многих коллегах и сослуживцах, я не могу вспомнить что-то личное, запомнившееся из общения, о чем можно упомянуть в мемуарах. Кого не назвал, не обижайтесь, значить память не сохранила, чем стоит поделиться. Так в жизни часто случается, знаешь человека «как облупленного сто лет», а вспомнить, о чем будет интересно узнать незнакомому с ним, не находишь.

На Западе, в Америке это давно поняли, и нашли как сдружить, как сделать, чтобы каждый член коллектива жил одной общей для всех идеей получения добротного конечного продукта.

С переходом страны на рыночную экономику и капиталистический уклад, для сплочения работников, по западному образцу, и у нас в стране стали широко практиковать коллективные встречи сослуживцев в нерабочее время, так называемые корпоративы. В ресторане, на природе, туристской поездке, они позволяют объединять людей, каждому проникнуться уверенностью, что делают общее дело, и конечный успех, а значит и оплата за труд, зависят и от тебя. Корпоративы оказались значительно эффективнее социалистического соревнования, работы на один наряд, бригад коммунистического труда, и прочих, мертво рожденных в кабинетах, инициатив властей, направленных на мобилизацию коллектива для повышения результаты труда.

За бокалом вина, в танце, непринужденной беседе с начальниками и коллегами, корпоративы помогают узнать друг друга, кому-то даже сдружиться.

В советское время, такие коллективные посиделки в нерабочее время, особенно в творческих организациях, не приветствовались, а порой и наказывались. Конечно, в мое время работы на студии, похожие мероприятия устраивались. Похожие, потому что были слишком официальными, заорганизованными, отвечали за них члены партийного бюро и профкома, присутствие не являлось обязательным для всех. Праздновали какие-то важные даты, государственные праздники, редкие встречи очередного нового года.

Студия телевидения и телевизионный центр

Непосвященный думает, это одно целое. Один коллектив единомышленников. На самом деле всё далеко не так. Две противоборствующие организации. Студия – творческие работники. Авторы передач, режиссеры, редакторы, теле и кино - операторы, художники – постановщики. Люди, думающие над содержанием передач, как сделать их интереснее, смотрибельнее, оригинальнее.

Второй коллектив – инженерно-технический персонал – РТЦ. Радиотелецентр. Он заинтересован в простых, без выкрутасов передачах, без использования сложной техники и спецэффектов. В идеале – говорящая голова. В лучшем случае, на синем фоне, чтобы использовать рир – проекцию. Тогда технический брак, не предвиденный сбой, сведены к минимуму, а значит стопроцентная гарантия получения премии по итогам месяца и квартала.

Кстати, те же трения между творческими работниками и технарями продолжаются и по сей день во всех телевизионных коллективах, в том числе и в ТТЦ Останкино. Решаются они выставлением высоких счетов за обслуживание.

Есть еще третий участник технологического процесса – радиопередающий центр (РПЦ), его задача выдать в эфир готовый продукт, подготовленный РТЦ. Что выдавать в эфир им все равно, подавали бы сигнал. С третьим участником у творческого коллектива проблем не возникает, ибо с ним не контактируют.

На заре зарождения телевидения, в 50-е годы, все принадлежало одному хозяину – Министерству связи. Все было общее – партийный комитет, профсоюз, турбаза, бухгалтерия и касса взаимопомощи. Как принято теперь выражаться, все болели за конечный результат. Я не застал то время.

С разделением служб, творческие работники оказались зажатыми тисками множеств правил и инструкций, ограничивающие поиски и возможности авторов передач.

Свой подход в отношениях с телецентровскими, со временем я выработал. Действовал метод безотказно. В отличие от других редакторов не клянчил продлить видеозапись, выделить машину, монтажницу или осветителя на съемку. Как любимый мною Швейк, прикидывался все понимающим, своим в доску простачком. «Нет возможности – и не надо. Скажу только спасибо. Думаете, мне охота ехать на съемку или торчать у вас в монтажной? Приказ Председателя Комитета. Скажу, машина сломалась, камера у оператора барахлит, свободного осветителя нет – все болеют. Поддержим друг друга? Ладно?»

Кто же согласится, чтобы начальству доложили о провале съемок или не готовности программы к эфиру? Моментально находилось всё необходимое, съемочная группа, готовая к выезду и видеоаппаратная, оказывалась свободной для продолжения монтажа.

Мой метод обезоруживал телецентровских, встречающих в штыки, любую просьбу, не отвечающую, по их мнению, инструкции. Правда, кое-кто раскусил мою хитрость и пытался проверить, действительно ли, Председатель знает о съемках или монтаже. Тогда приходилось чуть ли не за грудки брать. Но чаще все решалось мирно. Вовремя выезжал на съемки, и задерживался на съемках без скандала.

***

В своих пропагандистских передачах мы призывали производственников на заводах и фабриках к максимальному использованию имеющейся техники и оборудования, а технические службы ТВ продолжали ограничивать использование имеющихся возможностей. Вышестоящие чиновники в Госкомитете, в Москве, придерживались принципа бережливости – меньше будет использоваться дорогая техника, дольше провинциалы не потребуют денег на ремонт или замену. В результате аппаратная видеозаписи, к примеру, простаивала, инженеры попивали чаи, читали детективы, а журналисты не могли пользоваться творческими возможностями, которые открыла видеозапись.

Долгое время, после получения комитетом видеомагнитофонов, записывалось 30 - 40 процентов передач, в основном выступления высокого ранга чиновников, передачи с передвижной телестанции, с объектов, где можно работать лишь днем. Разрешения на запись давались главными редактором и режиссером, после всестороннего обсуждения сценария и утверждения его ЛИТО. Такая система полностью исключала экспромт, живое слово.

Я подробно останавливаюсь на деталях телевизионной кухни, думаю сегодня работающим журналистам, особенно на провинциальных студиях, жалующимся на разные творческие ограничения, полезно знать, как их коллеги работали всего 25 - 30 лет назад.

С развитием ТВ, с приходом в область вначале первой московской, а затем и второй московской программ, управление технологическим процессом усложнилось. Передающий центр остался в подчинении Министерства связи, а редакции вещания и радио - телецентры перешли под руководство главной идеологической организации – Всесоюзного Государственного Комитета по радио и телевидению. Позже «телевидение» переместилось на первое место, вытеснив «радио» на второе – ВГТРК. В областях были созданы областные комитеты по ТВ и РВ при облисполкоме. На бумаге. На самом деле руководили телевидением Центральный Комитет и областные комитеты КПСС. С Перестройкой – Администрация разного уровня управления.

Речной Круиз

Первое путешествие по Волге из Куйбышева в Волгоград, произвело на нас с женой незабываемое впечатление, и мы отправились на теплоходе в верховья Волги. Туристский маршрут: Куйбышев – Ленинград – Валаам и обратно в Волгоград – Куйбышев. Это водное путешествие оказалось самым впечатляющим и приятными в жизни, не считая, позже прибавившиеся путешествия на теплоходе «Красновидово» по Волге, Дону и Азовскому морю, со знаменитым капитаном Эльзой Меркуловой, ставшей Людмиле приятельницей. Ни какие заграничные поездки и круизы не оставили столько эмоций и впечатлений, как путешествия по Волге.

В туристском круизе собралась замечательная компания попутчиков, примерно нашего возраста. Две выпускницы и концертмейстеры Киевской Консерватории, Алла Тюлина и Наташа Лысина. Две москвички Галина и Вера, омичка Наташа, преподаватель из Политеха и журналист из Москвы. В последствии мы бывали у них в гостях.

Людмила, несколько раз плавала теплоходом по Енисею из Красноярска до Игарки, в Норильск, где жила старшая сестра, и теперь не переставала восторгаться волжскими красотами, обжитыми берегами. Сравнивала со своеобразной красотой суровых и безлюдных берегов Енисея. Июльская погода стояла как по заказу, ни одного пасмурного или дождливого дня. Все дни, даже на Ладоге и Онеге, температура днем не опускалась ниже двадцати пяти. Многочисленные знакомства, купания на остановках в «зеленых зонах», и в любую минуту под душем, загар на верхней палубе.

За двадцать четыре дня мы посетили большинство старинных волжских городов, побывали в музеях. Ульяновск, Казань, Чебоксары, Макарьевский монастырь, Горький, Кинешма, Плёс, Кострома, Ипатьевский монастырь, Углич, Череповец, Ладога, и, наконец, Ленинград, два дня с белыми ночами и экскурсиями по традиционным туристским местам, и снова в путь. Теперь Валаам и Петрозаводск, а оттуда на «Метеоре» в легендарные Кижи.

Вечера проводили в музыкальной гостиной или в кинотеатре на верхней палубе. За всё путешествие не выдалось минуты свободной, чтобы не знал, чем себя занять. Масса впечатлений осталась от старинных городов, церквей и монастырей, которые посетили.

Особо врезалась в память встреча на Валааме, недалеко от стоянки теплоходов, с одноногим и одноруким инвалидом, с десятком медалей на поношенном бушлате. Он попросил у Людмилы пять рублей, не скрывая, что на бутылку. Она дала десятку и уговорила рассказать о себе, на что живет, почему пьет. Его, как тысячи других инвалидов, калек, после войны. собирали по всей страны и везли на остров Валаам, чтобы не отравляли взоры жизнерадостным строителям коммунизма. Кроме ленинградцев, об островной колонии калек мало кто знал. В печати на эту тему существовало табу. Для меня и Людмилы, последний отголосок войны стал горьким открытием. Большинство калек давно умерли. Шел 1973 год, лишь в 80 - ые, писатель Юрий Нагибин рассекретил запретную страницу, касающуюся итогов Великой Отечественной войны, архивы которой от российских граждан, В.В.Путин закрыл до 2040 года.

Встреченный инвалид частично приоткрыл нам трагическую историю, затеянную по личному указанию Сталина. Привел к бывшим монашеским кельям, где доживали, оставшиеся в живых, калеки. Подойти близко, поговорить и посмотреть на страшную группу, расположившихся на траве, погреться на солнце, Людмила категорически отказалась и меня не пустила. Пошли дальше, и наш гид показал на разваливающийся двухэтажный корпус, где все еще жили инвалиды – «самовары», люди без рук и ног. Облагодетельствованный Людмилой, инвалид объяснил, их выносят на воздух в огромных корзинах по четыре человека. Мы увидели лишь корзины, сплетенные из веток.

После этой встречи Людмила долго не могла успокоится, прийти в себя. Вечером, когда наша компания обычно отправлялась на ежевечернюю развлекательную программу в музыкальный салон, мы остались в каюте.

Рабочие инициативы и почины

Время, после отставки Н.С.Хрущева, прихода к власти Л. И. Брежнева и весь период до январского 1987 года Пленума ЦК КПСС, после которого в СССР развернулись масштабные реформы во всех сферах жизни, вошло в историю как брежневская «Эпоха застоя». Однако, такое определение большого периода времени, не совсем соответствует действительности. При Л. И. Брежневе осуществлялись серьезные экономические реформы, внедрялись прогрессивные методы управления, расширялась хозяйственная самостоятельность предприятий, шире начали применять материальное стимулирование.

В брежневские годы начали поощрять развитие подсобных хозяйств колхозников и рабочих совхозов, идеологи придумали лозунг «Хозяйство личное – польза общая». По месту работы, людям начали выделять земли под садоводческие товарищества.

Чтобы представить, какими были «годы застоя», процитирую официальную статистику. «В социальном плане за 18 брежневских лет реальные доходы населения выросли более чем в 1,5 раза. В эксплуатацию введены 1,6 млрд кв. метров жилой площади, бесплатным жильём обеспечили 162 млн человек».

Квартплата в среднем не превышала 3 процентов семейного дохода. Начатое Хрущевым, огромное жилищное и дорожное строительство, продолжилось ускоренными темпами.

По официальным данным экономистов, приводимых в Энциклопедиях и справочниках, в 1980 году Советский Союз занимал первое место в Европе и второе место в мире по объёмам производства в промышленности и сельском хозяйстве. Если в 1960 году объём промышленной продукции СССР по сравнению с США составлял 55 процентов, то через 20 лет, в 1980 – уже превысил 80 процентов. Советский Союз вышел на первое место в мире по производству цемента. Были достигнуты успехи и в других областях. В сорок стран мира экспортировались отечественные тракторы. Постоянно росло обеспеченность сельского хозяйства тракторами и комбайнами. Правда, урожайность зерновых оставалась в полтора - два раза ниже, чем в развитых капиталистических странах, но необходимо учитывать климатические условия. Тем не менее, валовой сбор зерна в РСФСР, был в полтора-два раза выше, чем в первое десятилетие после развала СССР. Аналогичные показатели и в животноводстве.

Экономика западных стран и США в те годы тоже не стояла на месте. В последние брежневские годы в развитии народного хозяйства СССР началась тенденция к снижению темпов роста национального дохода. Если в восьмой пятилетке среднегодовой прирост его составлял 7,5 и в девятой – 5,8 процентов, то в десятой он снизился до 3,8 процентов, а в первые годы одиннадцатой составил около 2,5 процента, при росте населения страны меньше чем на один процент в год.

В 1982 г. была принята государственная Продовольственная программа, ставящая задачу обеспечить страну полноценным питанием. По основным реальным показателям эта программа выполнялась, хотя в центральных регионах РСФСР и в Поволжье, а также во многих других регионах в большинстве населенных пунктов с середины 1970-х годов, хронически ощущался дефицит основных продуктов питания.

Катастрофическим становилось отставание от мирового уровня в развитии наукоёмких отраслей, особенно в электронной, вычислительной технике. Разрыв этот резко рос. Однако, при Л .И. Брежневе, в восьми городах страны открыли метро, быт людей в городе в основном достиг современного уровня, а на селе заметно улучшился. Завершена полная электрификация сел и в значительной части газификация. В «период застоя» огромные капиталовложения делались в гарантированное жизнеобеспечение населения на долгую перспективу. Были созданы единые энергетические и транспортные системы, построены гиганты энергетики в Сибири, развернулось строительство первых атомных электростанций, на селе сеть птицефабрик и агрохозяйств.

Все семидесятые и первая половина восьмидесятых годов, позже названных застойными, характеризовались регулярно предпринимаемыми ЦК КПСС, все новыми и новыми призывами, постановлениями и решениями, связанными с экономикой, пропагандой различных починов, призванных поднять производительность труда, повысить качество выпускаемой продукции. «Опыт ВАЗа – всем!», «Работать без отстающих», «Каждому станку – паспорт эффективности», «Ручной труд – на плечи машин».

***

Около года мне довелось готовить и самому вести еженедельную телевизионную программу «Опыт ВАЗа – всем». Посчастливилось познакомиться со многими замечательными людьми, мечтателями, романтиками, искренне преданными идее построить завод с самой передовой организацией производства, неизвестной еще на предприятиях страны.

Инициатива, развернуть широкую пропаганду вазовского опыта работы, пришла из ЦК КПСС и наш обком партии взял ее под свой контроль. Секретарь обкома по промышленности представил меня Генеральному директору ВАЗа Виктору Николаевичу Полякову. Он познакомил со своими заместителями, отвечающим за основные службы, с организацией работ, которых, по телевизору следовало познакомить руководителей и рабочих промышленных предприятий Куйбышева, а некоторые программы показать по ЦТ.

Во всех производствах и цехах, нашу съемочную группу встречали доброжелательно и выполняли все наши просьбы. Большинство руководителей ВАЗа прошли стажировку в Италии на «Фиате», знали, как следует общаться с журналистами. Объясняли всё не торопливо, понятно даже не технарю. Я удивлялся, ибо кроме нас, телевизионщиков, на заводе ежедневно находились несколько представительных делегаций из разных уголков страны, направленных знакомиться с опытом организации работ по всему циклу технологической цепочки производства.

Лозунг «ВАЗ – флагман отечественного машиностроения», был не только газетным штампом. Ни одно самое передовое предприятие страны не могло сравниться по организации производства с вазовским. Скопированный с ФИАТа и других зарубежных предприятий, опыт работы нового автомобильного завода являл пример для заимствования всей отечественной промышленностью. И не только машиностроительной. Ведь на ВАЗе действовали разносторонние производства, призванные в итоге обеспечить полную сборку и выпуск с конвейера готового автомобиля. Чугунное, алюминиевое и стальное литьё, горячие и холодные штамповки, изделия из металлокерамики. Изготовлялись двигатели, шасси, кузова и другие узлы, различный инструмент, оснастка. Технологический процесс позволял вести одновременную сборку автомобилей разной модификаций.

И сегодня, спустя полвека, завод отличается высоким уровнем технической оснащённости, комплексной механизацией и автоматизацией основных и вспомогательных производств.

До пуска ВАЗа, свободно купить автомобиль в СССР было невозможно. «Москвичи», «Волги» «Запорожцы» распределяли по спискам на предприятиях, в многолетней очереди даже для инвалидов войны.

В июле 1966 - го года ЦК КПСС принял решение о строительстве автомобильного завода. Строить его поручили итальянцам в городе Тольятти. Точнее, не в городе, а за городом, в голой степи, на бывших землях совхоза имени Разина. По условия Договора с концерном «Фиат», итальянцы участвовали в возведении предприятия полного цикла, оснащением его оборудованием, и в обучении персонала.

Итальянский концерн, возводивший автозавод, и название города с именем Секретаря Итальянской коммунистической партии Пальмиро Тольятти, не связаны. Место под строительство завода выбрали после долгих поисков, город ни что не связывало с Италией. Несколько веков он звался Ставрополь на Волге, и в 1964 году, после смерти П.Тольятти был переименован в его честь.

Новый завод назвали «ВАЗ» – Волжский автомобильный завод, по аналогии с автомобильными заводами страны ГАЗ, УАЗ, МАЗ, а автомобиль – «Жигули». С 1973 года автомобиль ВАЗ – 2101 начали поставлять за границу. Иностранцам оказалось сложно произнести «Жигули», еще больше проблем создавало написание марки авто на разных языках, и автомобилю дали второе имя «Lada».

На заводе мы снимали видеоряд, брали интервью у рабочих, а по средам, часам к четырем, в редакцию приезжали специалисты комментировать снятый материал. Я водил их в нашу столовую, ибо у себя на заводе, как правило, не успевали пообедать. После репетиции в редакции, репетировали в студии. Передачи обычно шли «живьем».

В процессе работы над программой, я был в добрых отношениях и лично знаком со всеми Генеральными директорами ВАЗа того времени В. Н. Поляковым, Житковым Анатолием Анатольевичем, Исаковым Валентином Ивановичем. А с Владимиром Васильевичем Каданниковым, в то время заместителем Генерального директора по производству, будущим вице – премьером страны, даже в приятельских отношениях.

Мою программу «Опыт Ваза – всем», показывали и в Баку. Однажды приезжает из Азербайджана мужчина, и убеждает меня, признать в нем одноклассника по школе № 142. Фамилия его кого-то напоминала, но лицо, что-то еще, – никак. А приехал одноклассник с предложением. Даст мне 12 тысяч рублей, чтобы я, пользуясь связями в дирекции ВАЗа, взял две машины. Одну себе, вторую – ему. «Жигули» стоили тогда 5.600 рублей. Собрать такие деньги на покупку машины, мы с женой не могли. К тому же, на работе у меня всегда была машина, и не одна. Предложение одноклассника звучало заманчиво, и я имел возможность осуществить. Колебался долго. Не могу и себе ответить, что остановило. Скорее всего, риск лишиться партбилета, а с ним, автоматически работы, в случае если операция получит огласку. Домашним признался о предложении лишь месяцы спустя. Людмила одобрила моё решение, а старший сын, Андрей, обругал, назвал несовременным, пристыдил, что семья так и не заработала на автомобиль.

***

Другое рабочее движение «Работать без отстающих», первым в стране родилось в Ростове и Таганроге. На первом этапе ставилась сравнительно узкая задача, не иметь предприятий, цехов, бригад, не выполняющих план – не иметь отстающих по трем показателям: общему объему производства, реализации продукции и производительности труда. К концу 1978 года этот этап практически был пройден, время требовало работать без отстающих по всем показателям, а главное поднять качество продукции. Обсуждая эти проблемы в передаче «Рабочий», мои гости спорили, что у них и так используют опыт разных починов. Оппоненты возражали, зачем отказываться, ведь в принципе все это действительно полезные инициативы. Мне приходилось вмешиваться, наставлять на «истинный путь», то есть защищать официальные решения. Хотя количество починов не приводило к реальным успехам.

Тем временем ЦК партии поддержало движение ростовчан «Ни одного отстающего рядом». Время показало, оно оказалось одним из самых живучих, просуществовало до развала Союза в начале 90 - х годов.

Как каждой пропагандистской организации, нашей студии рекомендовалось на этот почин откликнуться более серьезно, чем обычное освещение в программах «Прогресс» и «Рабочий». В областном комитете партии посоветовали телевизионной группе слетать в Ростов, познакомиться на месте с практической отдачей этого почина, записать там программу. Из режиссеров вызвалась лететь со мной Алла Кожемякина. В Ростове у неё родственники, которых давно не видела.

На Ростовском ТВ нам обещали представить студию для записи только через день, это устраивало, оставалось время на подготовку сценария, просмотр имеющихся у ростовчан видеоматериалов и подбор участников программы.

Начали мы с Ростовского обкома КПСС. Нас принял второй Секретарь, отвечающий за промышленность. Участвовать в программе отказался, но помог подобрать участников передачи, поручил принять участие инструктору, курирующему почин «Ни одного отстающего рядом». Инструктор помог найти и пригласить рабочих с комбайнового и вертолетного заводов, Алла пересмотрела фильмы о городе Ростове, с фрагмента его мы решили начать программу.

Перед записью ко мне подошла дежурная ЛИТО, в просторечье цензор, и попросила на подпись наш сценарий. Узнав, что написанного сценария у нас нет, а есть лишь план передачи с фамилиями участников и вопросами, была удивлена, больше – шокирована. Пригрозила, что не разрешит писать передачу. Пришлось напомнить ей, мы не из Ростовской студии, и у нас цензор смотрит или читает сценарий окончательно смонтированной передачи. Объяснил, перед эфиром в Куйбышеве, расшифруем все выступления, и я напишу сценарий по всем правилам. Цензор не удовлетворилась моим объяснением, побежала куда-то звонить, жаловаться Председателю Ростовского Комитета по ТВ и РВ. Напомню, шел 1979 год, без разрешения цензора не включали камеры.

В итоге нам разрешили. На режиссерский пульт сбежались все свободные режиссеры и журналисты, посмотреть, как коллеги из Куйбышева записывают передачу без готового, до последней запятой в тексте, сценария.

Алла не терпела присутствия посторонних в режиссерской при записи или репетиции. Здесь же пришлось смириться с многолюдьем. Нервничала, нажимала не те кнопки, выводила не те камеры. Я не вовремя в первый раз, а потом и во второй, начал начитку текста на ролик о городе Ростове. Пришлось останавливать видеозапись, отматывать назад пленку, снова включать. На первом советском профессиональном видеомагнитофоне «КАДР - 3», операция занимала много времени. Алла психанула, обозвала меня по громкой связи идиотом. Я ответил, сама идиотка, пульт режиссерский не отличается от нашего, а ты жмешь не те кнопки. Ростовчане, собравшиеся в режиссерской, были шокированы нашим «высоко профессиональным» общением. В третий раз начали запись, и на этот раз все пошло гладко, я начитал ролик, представил участников круглого стола, дал слово представителю партии, затем рабочему комбайнового завода. Забыл объявить ролик из цеха вертолетного завода. Спасибо режиссеру, не дождавшись моей команды, включила его, и мне осталось попросить третьего участника прокомментировать его. Потом продолжили беседу в кадре, показали еще два синхронных ролика ростовских коллег, и благополучно завершили программу, уложившись в 34 минуты вместо тридцати.

Ростовчане продублировали запись нашей программы, и как позже узнали, дважды без монтажа показывали в эфире, не сократив до 29 минут, как мы дома, в Куйбышеве.

Ростовскую запись у себя тоже показали дважды, получили добрые отзывы зрителей, и, что важнее, для руководства нашего телевидения, – из Обкома КПСС. Председателю позвонили, что передачу посмотрел и остался доволен Евгений Федорович Муравьев – первый секретарь Куйбышевского обкома.

ЛИТО

Здравомыслящему человеку трудно представить, как можно говорить слово в слово по тексту, заранее одобренному ЛИТО, как требовали на радио и телевидении, прежде чем допустить к микрофону. Что такое ЛИТО? Как расшифровывается слово? Ни в Энциклопедиях, ни даже во всё знающей Википедии, ответа не найдешь. Правда, каждый образованный человек, знает: цензура! Власти не любили употреблять это слово, чтобы не раздражать друзей на Западе. А потому цензура и её ведомства в советское время назывались по - разному: Госиздат, Главлит, Главрепертком, Первый отдел и др. Под неусыпным контролем НКВД и КГБ, они контролировали эфир и всю печатную продукцию, начиная от этикетки на бутылке водки.

Вспомните, в советской время, внизу любой напечатанной бумажки, этикетки мелким шрифтом печатались две буквы и группа цифр. Они идентифицировали личность цензора, разрешившего текст. Подобный цензорский знак красовался на всех афишах, разрешительных бумагах на все публичные зрелища и выступления: лекции, доклады, эстрадные и даже танцевальные вечера.

С конца 70 - х годов, когда над страной уже летали американские спутники – шпионы, многие требования цензуры у нормального человека вызывали смех, но журналисты обязаны были их выполнять под страхом увольнения и отстранения от профессии. Телевидению запрещали снимать панорамные, общие планы городов, пристани и вокзалы. На железной дороге, на станциях и вокзалах, в кадр не должны были попасть более двух железнодорожных путей, чтобы враги не рассчитали пропускную способность дороги. А что с помощью вражеского спутника, периодически пролетающего над одним и тем же местом, через определенный интервал времени, враг рассчитает не только пропускную способность участка, а еще частоту перевозки интересующих его грузов, во внимание не принималось. Запрещались киносъемки с крыши высокого здания; не организованным фотолюбителям – большинство административных зданий, трагические происшествия, и многое другое. Когда никак нельзя было обойтись без показа запрещенного, приглашался военный цензор, и в каждом случае принимал решение дать в эфир или запрещал.

Одна из постоянных дежурных цензоров на телевидении, Валентина Александровна, на закате своей организации, как-то поделилась со мной некоторыми секретами своей работы. В том числе и весьма курьезными. Оказывается, на спектаклях, во всех театрах страны, в зрительном зале всегда бронировали два места для представителей ЛИТО. Почему два? Заботились о комфорте своих сотрудников, не мучиться в одиночестве на сто раз просмотренном спектакле, а взять с собой коллегу, мужа, жену, приятеля или приятельницу. Спросите, какой смысл цензору смотреть в сто первый раз шекспировских «Ромео и Джульетту» или героев Лопе де Вега?

Требовали отчета. Вспоминая посещения московских театров, понял, смысл, для контролирующих всё и вся, был. Тогда я не знал, цензоры обязаны присутствовать на каждом спектакле, внимательно слушать все реплики актеров, и затем отразить в отчете кто и какую допустил отсебятину, вызывающую нежелательные ассоциации с современностью. Помню, в 70 - е годы, будучи на учебе в институте повышения квалификации в Москве, я дважды смотрел у вахтанговцев «Принцессу Турандот». Играли великие актеры моего времени Ю. Борисова, М. Ульянов. Ю. Яковлев, Н. Гриценко, В. Лановой, позволяющие себе многое. В обоих спектаклях, они допускали такую отсебятину в тексте К. Гоцци, привязанную к событиям дня, что представители ЛИТО, в зале, вероятно, писали в трусы со страха.

Большую головную боль цензурному ведомству, принесло распространение в стране видеомагнитофонов. Никакие усилия партийных идеологов, не смогли противостоять нелегальному ввозу иностранных фильмов, кассет и грампластинок зарубежных исполнителей. Время неумолимо требовало перемен и с закатом советской власти цензура была запрещена. Официально.

Судьба денежных купюр

Очередной отпуск у родственников в Феодосии, мы с женой надумали совместить с недельным посещением Москвы и Обнинска, куда из Красноярска переехала старшая сестра Людмилы, Анна. На какой день заказать билеты из Москвы в Феодосию, решили, что-нибудь придумать позже, уже в Москве. Взять билет, из Москвы в Феодосию в Куйбышеве, не позволяли технические возможности железной дороги.

В августе, за несколько дней до поездки, приобрести билеты на поезд в Крым, для рядового гражданина, в советское время, проблема неразрешимая. Напомню, Интернета в те времена не существовало, и при пересадке на другой поезд, если места еще имелись, билеты следовало прокомпостировать, то есть, получить место в кассе, отстояв длинную очередь.

Решить проблему с билетами вызвалась, недавно работающая у меня в редакции, Галя Хакимова, посоветовав в Москве обратиться к её отцу. Оказалось, её папа, Игорь Гребнев, бывший собственный корреспондент газеты «Советская Россия» по Красноярскому краю, помнил меня. Близко не были знакомы, но встречались, я передавал по его телетайпу свои материалы в газету. Галина сообщила, отец уже несколько лет инструктор ЦК КПСС в отделе писем трудящихся.

Выбрав день отъезда, позвонил Гребневу домой, он был в курсе, и сказал, чтобы завтра в первой половине для зашел в здание ЦК на Старой площади. Меня будет ждать пропуск в корпус, где железнодорожная касса, и выкупить билеты.

На следующий день, в приличных темных брюках и светлой легкомысленной тенниске, я прошагал не одну сотню метров по бесконечным коридорам и этажам штаба нашей партии, встречая недоуменные взгляды мужчин в строгих черных костюмах при галстуке, пока не оказался у двух окошек с табличкой кассы.

Никакой очереди. У каждого окошка по одному человеку. Я обратил внимание, оба рассчитывались за билеты новенькими хрустящими ассигнациями. Назвал свою фамилию, сказал, должны быть оставлены два взрослых и детский купейные билеты до Симферополя. Кассир удивленно спросила: не СВ?

— Спасибо, нам купейные и желательно оба нижних места. Кассир опять удивилась, видимо, других здесь и не предлагают, назвала сумму, и я протянул ей несколько, довольно помятых, побывавших во множестве рук, купюр. Кассир молча передала мне билеты, и отсчитала сдачу новенькими купюрами и блестящими монетами, не бывшими еще в обращении. Оставляя помещение касс, я обратил внимание, на женщину у соседнего окошка. Она рассчитывалась за билеты тоже новенькими, словно только - что из банка купюрами.

Обремененный заботами о подарках родственникам, беспокойством об Андрее, служившем в Калуге, которого мы только - что посетили, случай с новенькими ассигнациями я сразу же забыл.

Вспомнил через несколько лет, когда мой бывший коллега на телевидении, Толя Умнов уже работал в секторе печати обкома КПСС. Будучи у него, случилось присутствовать при получении им зарплаты тоже новенькими купюрами. Кассир с ведомостью пришла к нему в кабинет. Толя объяснил, работники обкома партии всегда получают зарплату новыми купюрами прямо из типографии. Так заведено. С каких времен – Сталина или Хрущева, не знает.

О привилегиях больших чиновников при советской власти, раздражавших народ, я отлично знал. Специальные магазины и снабжение, отдельная медицина и ежегодная поправка здоровья на спец курортах, но, что так заботятся о своем здоровье, что бояться брать денежные купюры, побывавшие в руках обычных граждан, представить не мог.

— Интересно, в постперестроечное время, сохранилась ли эта традиция в партии «Единой России»? Спросить не у кого. Впрочем, сегодня и в Кремле пользуются банковскими картами «Visa».

В ХХӀ веке разница между социальными благами чиновников во власти, и остальным народом, принимается как само собою разумеющееся. Служебные иномарки, всевозможные VIP входы, залы, богатые особняки, превышающие по площади дворцы царских вельмож, собственные яхты и самолеты для перевозки собачек и любовниц, лечение за рубежом, никого не удивляют. Советская элита по сравнению с современной – младшая группа детского садика. Возмущающиеся, сложившимся положением, получают ответ: вы хотели капитализм, вы его получили.

Телевизионный клуб «Новатор»

Не знаю, сохранилось ли в анналах истории Куйбышевского телевидения, что осенью 1979 года мне разрешили первому показать первую большую «живую» телепередачу в цвете – клуб «Новатор». Позже, размышляя, почему «Новатору», доверили первым выйти в эфир в цвете, а не более смотрибельной музыкальной программе Шпиченца, или детской редакции, понял, на всякий случай выбрали передачу со специфической малочисленной аудиторией зрителей. Повторю, это была первая большая цветная студийная программа, подготовленная Куйбышевской студией, с участием выступающих из павильона, и включениями киносюжетов. Официально, передачи в цвете не шли еще год.

Пробные телепередачи в Куйбышеве начались с весны, показом фотографий. Когда несколько отладили нормальную цветопередачу, перешли к движущимся сюжетам –мультфильмам, затем к коротким цветным киносюжетам. Долго не решались показывать в цвете дикторов. Сложность возникала с естественной цветопередачей лица и интерьеров. Несовершенное отечественное техническое оборудование того времени, продолжали настраивать.

В 70-80 х годах, кроме «Прогресса» и «Рабочего», я еще вёл телепрограмму «Клуб «Новатор». Её курировал областной Совета ВОИР – Всесоюзное общество изобретателей и рационализаторов. Первое время председателем Областного Совета был В.Н. Фролов, позже его сменила Александра Федоровна Пронина. Вместе со мной над программой работали режиссер Алла Кожемякина и ассистент Ванда Феликсовна Петровская, несколько кинооператоров, готовивших со мной кино – видеоматериалы на заводах и стройках.

Телеклуб «Новатор» выходил в эфир раз в три недели, а иногда и чаще, до начала Перестройки. В программах участвовали признанные и непризнанные «гении», ученые, изобретатели и рационализаторы. Приглашали рабочих, предлагавших реальную возможность улучшить тот или иной технологический процесс, повысить его скорость или качество, механизировать какие-то операции в строительстве. За круглым столом разгорались жаркие споры между специалистами, сторонниками и противниками предлагавшегося новшества. Такой обмен мнениями шел на пользу промышленным и строительным предприятиям области, помогал внедрять новинки, рационализировать операции. На заводах, разделенных улицей, часто не знали, что на соседнем предприятии успешно решают какую-то техническую проблему, над которой они бьются несколько лет. Наша программа оказывала неоценимую помощь в решении подобных вопросов. Для широкого распространения опыта, показанного в «Новаторе», инженеры областного центра научно – технической информации (ЦНТИ) готовили печатные материалы с чертежами и техническим обоснованием.

Среди активных участников программ были известные ученые и специалисты, профессора куйбышевских институтов. Например, К.Л. Куликовский из Политехнического института и Г.Л. Ратнер из Медицинского, совместно проанализировали и записали симптомы сотней болезней. По их признакам, с помощью обычного магнитофона – кассетника, создали программу определения диагноза болезни. Куйбышевские изобретатели, на десятилетия опередили интернет – скайповые консультации врачей, создав диагностический прибор в помощь медикам. Наша программа активно пропагандировала новый прибор.

Кроме Г.Л. Ратнера, из медицинского института, часто участвовал в программе профессор Борис Николаевич Жуков. Автор изобретений 40 медицинских приборов и 170 рационализаторских приспособлений, помогавших врачам в хирургических операциях. В 32 года защитивший диссертацию, он самый молодой доктор медицинских наук в Куйбышеве, руководитель клиники и кафедры госпитальной хирургии. С ним связаны и личные воспоминания.

Как-то летом мы встретились на пляже, он увидел мою ногу и спросил:

— Тебе не стыдно, с такой вспухшей веной, появляться на людях? Не беременная женщина.

У меня, правда, на правой ноге, уже несколько лет, выделялась синевой выпуклая вена, какие можно видеть у немолодых, излишне полных женщин. Никаких неприятностей она не приносила, не болела. Борис Николаевич заставил прийти к нему на кафедру, сделать кучу анализов и вынес приговор: срочно ложиться на операцию, удалить больную вену. С большой неохотой, не сразу, лишь после уговоров жены, я согласился.

Перед операцией, во время одного анализа, позволяющего хирургу увидеть расположение вены, в ногу вкололи какую-то жидкость, и я потерял сознание. Вдруг совершенно отчетливо понял, я умер. Увидел себя мчащегося по бесконечному тоннелю в виде трубы огромного диаметра, с необычным освещением с преобладанием красного цвета. Перед глазами в ускоренном режиме замелькали кадры из жизни. Я увидел маму, потом тетю Симу и бабушку, Людмилу. Пронеслась горькая мысль «Как рано! Столько всего не успел, не попрощался с Людмилкой, с детьми». Позже я неоднократно ложится на операцию под общим наркозом. Отключался полностью, но никогда больше не испытывал подобных ощущений. Читая, правдивые или сочиненные, воспоминания, переживших клиническую смерть, вернувшихся с того света, я встречал такие же описания ощущений и «полёт в тоннеле», что пережил сам. Что это за явление на самом деле, осталось для меня загадкой.

Сама операция по удалению вены, сделанная Борисом Николаевичем, под наркозом, прошла безболезненно и вот уже сорок лет я с благодарностью вспоминанию хирурга Жукова. Отсутствие одной вены из паха до щиколотки ноги не чувствую. В 83 года, ежедневно в любую погоду и ленинградскую непогоду, по - утрам, выхожу на спортивную ходьбу 3 - 4 километра, регулярно делаю зарядку и принимаю контрастный душ.

Многолетнее общение с участниками передач в клубе «Новатор», работа над программой «Прогресс» позволили значительно расширить мой технический кругозор, познакомиться с профессиями, о которых так никогда в жизни и не узнал бы. Людмила, жена, шутила: «Закончил оставшиеся два курса технического ВУЗа. Честно можешь теперь писать в анкете: имею два высших образования: гуманитарное и техническое».

***

Работая над «новатором», я тесно общался с Владимиром Федоровичем Фроловым, председателем Совета ВОИР и членом областного Совета профессиональных союзов. Как-то у нас возник разговор на тему профсоюзных путевок за границу.

— Экскурсия по ГДР для групп туристов из машиностроительного профсоюза, включает встречу с рабочими и посещение одного или нескольких заводов, – рассказал Владимир Федорович. — Возьмите с женой путевки в ГДР! Посетите знаменитую Дрезденскую художественную галерею, тебе будет полезно познакомиться организацией труда у немцев, много интересного почерпнешь для использования в программах клуба «Новатор». Только путевки просите в профсоюзе машиностроителей.

Я объяснил, что жена пока сидит с полутора годовалым сыном Львом, не работает, мы финансово не можем позволить себе путевки за рубеж.

Владимир Федорович, не спрашивая меня, переговорил с Председателем Областного Совета профсоюза Лыковым, а он предложил поехать мне бесплатно. С кучей дополнительных организаторских обязанностей, руководителем группы. Спасибо Фролову, благодаря его совету и рекомендации, областной Совет назначил меня руководителем профсоюзной туристической группы сначала в ГДР, а в последующие годы, в Румынию и дважды в Болгарию.

Прежде чем меня назначили руководителем первой туристической группы, пришлось преодолеть сложный фильтр партийной организации студии телевидения, затем райкома КПСС, наконец, областного комитета партии. На всех этапах констатировали, что работа редактора телевидения требует огромных организаторских способностей, с которыми я успешно справляюсь. Отмечалось, что все мои передачи глубоко партийны, призывают практически решать задачи, поставленные ЦК КПСС и правительством, перед страной. Прочитав эти характеристики на себя, удивился. Сам такого сказать о себе я бы не решился. Загордился, но жена спустила на грешную землю, объяснила, что подобные характеристики пишутся по шаблону на всех.

И так, моя первая поездка в ГДР в роли руководителя туристической группы. Первый город Франкфурт на Одере, затем Берлин, Зуль, Лейпциг, Карл Маркс Штадт (раньше и теперь Кемниц) и снова Берлин. В Кемнице наша группа посетила машиностроительный завод. Просторные светлые цеха, станки – автоматы, чистота поражали, но советское воспитание не позволяло открыто выразить восторг. Попросили показать инструментальный и механический цеха, где делают оснастку ко всем этим автоматам, на которых работали в белых халатах. Сопровождающий группу инженер пытался было убедить, там ничего интересного, всё, как у нас в стране, где он не однократно бывал. Члены группы с 4 ГПЗ (подшипникого завода) настаивали посмотреть знакомые производства.

Представительница турфирмы, что-то сказала по-немецки сопровождающему, и мы перешли в инструментальное производство. Шум от работающих станков здесь стоял такой же, как и на куйбышевских заводах, но удивляла чистота. Станочники все были опрятно одеты в аккуратную фирменную одежду, явно надетую не по случаю визита нашей туристской группы. В глаза бросилось, что вместо плакатов по технике безопасности и агитационных листков «Выполнить и перевыполнить», над большинством рабочих мест висели цветные календари и картинки с одетыми и раздетыми красавицами. Рядом со станком банки с пивом, бутылки «Колы». Увидев инженера и группу гостей, никто не поспешил прятать их.

— Пиво в рабочее время? – удивились наши.

— Когда в меру, стимулирует, – объяснил инженер, сопровождающий нас.

Больше всего в поездке, поразила реакция пожилых членов группы, кому досталось воевать в Великую Отечественную, видеть разоренную, разбомблённую Германию. Они смотрели на города и городки вдоль дорог, удивлялись их опрятности и ухоженности, а потом в гостиничных номерах пили припасенную водку, покупали в барах добавку и… мужчины плакали, сравнивая, через двадцать два года после войны, свою жизнь победителей, с реальностью побежденных. В том же Кемнице, вечером, после посещения завода, его руководство устроило для нашей группы дружеский прием в ресторане самого шикарного, в городе, отеля «Континенталь». Среди приглашенных нашлось немало знающих русский язык, и мы пообщались в неофициальной обстановке, разобрались как в реальности живут горожане этого старинного города.

Проблем у жителей ГДР достаточно. Многие аналогичны нашим. Чтобы подписаться на собрание сочинений классика, нужно с ночи занять очередь. Семейный и единственный отечественный автомобиль «Вартбург», портативная пишущая машинка «Эрика», как и многие бытовые приборы не продаются свободно, а распределяются по месту работы. Зато одежду, дешевую и модную, можно купить в любом магазине. Дефицитные у нас ковры продаются свободно и многие члены группы «затоварились», привезли домой, в Куйбышев.

Телепрограмма «День за Днем»

В моей телевизионной карьере немалую роль сыграл Георгий Юлианович Спевачевский, в то время, заместитель председателя Комитета по телевидению и радиовещанию, талантливый журналист и администратор. Он прекрасно сам писал сценарии, постоянно искал, чем бы еще привлечь зрителей и слушателей к нашим программам.

На Центральном телевидении официальную информационную программу «Время» вели два диктора, когда он решился на эксперимент – заменить ежедневный выпуск дикторских новостей информационно – аналитической программой с двумя ведущими журналистами – мужчиной и женщиной. Программу назвали «День за днем, создали две группы для работы через день, одну из команд Спевачевский доверил возглавить мне. В программе кроме сводки обязательных официальных сообщений о жизни области, шли репортажи с промышленных предприятий, вести с полевых работ, мы рассказывали об интересных людях, их хобби. Вставляли музыкальные поздравления юбиляру – известному в области человеку, труженику промышленности или сельского хозяйства. Программа наша объединила тематику всех других редакций. Там встретили конкурентов без восторга.

Выпуск программы двумя группами, творческое соревнование, заставляли команду в целом и каждого корреспондента искать новые формы подачи сюжетов, придумывать необычный подход к раскрытию темы, не искать одни сенсации. Конкурирующую со мной группу возглавлял поначалу местный поэт и журналист Анатолий Умнов, потом его сменили Тамара Полюндра, Сергей Кочетков, и последним Саша Барышев. Зритель от состязательности групп, готовивших программу, только выигрывал, они выходили интересными и сразу же полюбились телезрителями. О них говорили, спорили, журналистов узнавали на улице.

Я уже полгода вел программу «День за днем», когда Г.Ю. Спевачевский уговорил меня попробовать себя на областном радио главным редактором информационных программ, обещая полную самостоятельность. Там были свои опытные и талантливые репортеры, как Татьяна Миронова, Никита Дмитриев, и другие корреспонденты, но беспартийные, а главным необходим был коммунист, потому Георгий Юлианович и предложили меня. Не зная всех тонкостей тогдашней работы радиожурналиста, я согласился, прельщенный самостоятельностью, к тому же хотелось освоить новое амплуа. До этого, в профессиональной вещательной радиостудии я побывал однажды около двадцати лет назад, во время учебы в Университете. Преподаватель курса радиожурналистики Эля Шугаева, жена известного в будущем писателя – шестидесятника, Славы Шугаева. Педагог и редактор Иркутского радиокомитета, привела к себе познакомиться со студией, практикой работы радио журналиста. С тех пор ни в оборудовании, ни в технологии создания радиопередачи изменений не произошло.

Оказалось, журналист – автор любого радиоматериала, кроме всего прочего, обязан расшифровывать тексты своих программ до каждой буквы, вздоха и «гэканья». Скучная, отупляющая работа, отнимающая массу времени. Потом монтажница по монтажному листу уберет все паузы, чихи и вздохи, лишние слова, внутри текста переставит при необходимости отдельные слова и предложения. На телевидении видеотехника тогда еще не позволяла широко использовать такой метод. Лишь с переходом на цифровой монтаж, это стало легко достижимо.

В трудные для экономики страны дни 2014 и 2015 годов особенно «высокого класса монтажа» достигли телевизионщики канала НТВ. Их опыт быстро переняли и официальные каналы. Без угрызений совести, начали менять мнение своих героев на противоположное, вставлять в уста слова, которые те говорили когда-то совсем по другому поводу.

При добросовестном же использовании, возможности монтажа, колоссальная помощь в создании интересного и глубокого по содержанию материала. Если бы ни нудная многочасовая трата времени, на расшифровку радийных текстов, новая профессия понравилась бы. Но еще не отменили цензуру, она требовала полной расшифровки текста, любой информации, до запятой… С отменой цензуры работа радийщиков облегчилась в сотни раз. Теперь достаточно прослушать запись и выбрать, что сократить, какие части при необходимости поменять местами, а паузы не всегда убирать – они только увеличивают художественный эффект.

Единственное удовлетворение приносил мне прямой эфир, воскресная «живая» утренняя радиопрограмма со звонками радиослушателей. Я общался на житейские темы со слушателями.

Не получив обещанной полной творческой свободы на радио, я вернулся на, ставшее родным, телевидение. Снова работал в программе «День за Днем», теперь вел её с красавицей Галиной Старосельцевой, начинавшей на телевидении диктором.

Конечно, как в любом творческом коллективе, конкуренцию сопровождали интриги и зависть, всевозможные подлости и наветы. Всё это требовало серьезного отношения к выбору и содержанию сюжетов, тщательной работе со словом. С приходом Барышева в «День за днем», соревноваться с выпусками программ его командой, стало сложно. Популярность программ нашей группы падала.

Он, как, и его жена, Ольга Литвинцева журналисты талантливые и опытные. Ольга наловчилась писать тексты сюжетов для программы. У неё открылся свой женский взгляд на мир, через несколько лет, оставивший далеко позади не только журналистов, но и писателей – мужчин в российской литературе бульварного жанра. Настоящую жизнь области, чем живут производственные коллективы, труженики села, оба знали весьма поверхностно, она их и не волновала. А житейские проблемы обывателя, которых в жалобной почте программы приходило достаточно, умели показать очень эффектно. Саша Барышев, когда-то учившийся в театральном училище, оказался настоящим шоуменом, уровня лучших сегодняшних ведущих центральных телеканалов. Умел любую мало значимую информацию, преподнести как сенсацию вселенского масштаба. По большому счету, эти темы и должны занимать эфир провинциальных СМИ, а не производственные проблемы, как у меня, Толи Умнова или Тамары Полюндры, не один десяток лет, проработавших в советских СМИ. Правильно поступали в 90 - годах, вновь назначаемые руководители средств массовой информации, первым делом избавлявшиеся от старых кадров, воспитанных советской журналистикой, с неистребимой внутренней властью самоцензуры. Коснулось это вскоре и меня, но об этом позже.

Встречи с интересными людьми

Для меня работа в новостях и информационной программе «День за днем» осталась в памяти счастливым временем постоянного знакомства со множеством новых интересных людей, необычными судьбами героев передач, знакомства с разными профессиями и производствами.

Довелось первому вести репортаж из тоннеля, начинающегося строиться Куйбышевского метро, позже с метростроевцами прошагать не одну сотню метров по тоннелям, участвовать в запуске первого проходческого щита. Видеть, как рождался самый популярный в стране самолет «ТУ - 154», в сборочном цехе полазать по лайнеру, посидеть за штурвалом. Быть свидетелем, как на бывших землях совхоза имени С. Разина, рождался будущий гигант отечественного автомобилестроения и город автостроителей, позже, в программе «День за днем» я снимал репортажи о новых моделях малолитражек, и даже посидел за рулем некоторых новых моделей ВАЗа. Вел репортажи со строительства и участвовал в торжественном открытии, в будущем, известной всей стране, шоколадной фабрики «Россия». Выпало снимать в сталеплавильном цехе у мартенов, видеть, как формируются панели сборного домостроения и собираются телевизоры «Каскад» на заводе «Экран», бывать на молочном комбинате, под контролем комбайнера попробовать на «Доне» косить пшеницу, присутствовать на еженедельных планерках первого секретаря обкома КПСС на строительной площадке перед пуском Тольяттинского завода аммиака (ТоАЗ). А уж сколько бывать на разных официальных областных торжествах, не счесть.

Работа в «День за днем» позволила пообщаться, пожать руку мужественному человеку – легенде, военному летчику – Михаилу Петровичу Девятаеву. Благодаря ему не началась третья мировая ракетно - ядерная война, и в мае 1945 - го фашизм был побежден.

Имея с довоенных времен диплом капитана речного судна, стал одним из первых, кто возглавлял экипажи первых отечественных судов на подводных крыльях – «Ракеты» и «Метеоры».

В 1985 году, по приглашению областного Совета ветеранов войны, он приехал в Куйбышев, а мой коллега Анатолий Умнов, с которым мы сидели в одном кабинете, уговорил его принять участие в нашей программе «День за днем».

Рассказать всю правду, про подвиг Михаила Петровича Девятаева, в то время было нельзя. Всё, связанное с космической техникой находилось под грифом «Секретно», сам Девятаев жил под подпиской о неразглашении до самой смерти. Не рассказывал даже, что «Героя Советского Союза» получил не за дерзкий побег с товарищами из фашистского плена, а за участие в развитии космических исследований.

Во всех публикациях того времени единственной заслугой Девятаева, за которую он получил звание Героя Советского Союза, был угон немецкого самолета, спасение жизней девяти товарищей. Правда, почему только через 12 лет, не говорилось. Позже о нем много писали, изданы несколько книг, снималось кино и телевизионные очерки. Михаил Петрович много встречался с молодежью, выступал в школах. Везде, как в нашей программе «День за днем», он рассказывал, как собиралась команда из советских военнопленных, обсуждались и отвергались планы побега, как готовились к решающему дню, похитить со стоянки самолет, и ни слова о документах о ФАУ- 2.

Вспоминал Михаил Петрович, как мечтал о небе с детства, учился в Чкаловском летном училище. Жизнь его, и без немецких документов, полна героических страниц. Участник Великой Отечественной войны с первого дня – с 22 июня 1941 года, личный счёт врагу открыл на третий день войны, сбив под Минском пикирующий бомбардировщик Юнкерс 87.

Участвуя в десятках воздушных боёв, лично сбил девять вражеских самолётов. Он кавалер орденов Ленина, двух орденов Красного Знамени, Отечественной войны I и II степеней, многих боевых медалей, а позже и Золотой Звезды Героя Советского Союза.

13 июля 1944 года, в воздушном бою под Львовом, самолёт Девятаева подбили, и он попал в плен. После допроса, Михаила Девятаева отправили в Лодзинский лагерь военнопленных, откуда вместе с группой военнопленных – лётчиков он через месяц совершил первую попытку побега. Тогда беглецов поймали, объявили смертниками и отправили в лагерь смерти Заксенхаузен. Там с помощью лагерного парикмахера, подменившего нашивной номер на лагерной робе, Михаилу Девятаеву удалось сменить статус смертника на статус «штрафника». Под именем Степана Григорьевича Никитенко, его отправили на остров Узедо, в ракетный центр Пенемюнде, откуда и совершил свой феноменальный побег.

Его побег с секретной фашистской ракетной базы Пенемюнде 8 февраля 1945 года позволил советскому командованию узнать точные координаты стартовых площадок ФАУ-2 и разбомбить не только их, но и подземные цеха по производству «грязной» урановой бомбы. Последней надежды Гитлера на продолжение Второй мировой войны до полного уничтожения всей цивилизации.

Советскому командованию летчик рассказал, аэропорт на острове ложный, вместо самолетов стоят фанерные макеты, их и бомбили американские и английские бомбардировщики. Объяснил, что настоящий аэродром скрыт в лесу, в двухстах метрах от берега моря. Его закрывают деревья на специальных передвижных платформах. Поэтому его не могли обнаружить c воздуха, а на аэродроме работали около трех с половиной тысяч немцев и пленных, на стартовых площадках стояли 13 ракет «Фау-1» и «Фау-2».

Свой побег из плена, Михаил Петрович совершил на личном самолете одного из главных специалистов – испытателей ракет, с документами и с интегрированной системой радиоуправления и целеуказания ракете большой дальности Фау-2. Первой в мире баллистической крылатой ракеты, которая способна, с вероятностью, близкой к 100 процентам, достигать цели на расстоянии до 1500 км и уничтожать целые города. Первой целью был намечен Лондон. Такими ракетами Вермахт планировал после Лондона дистанционно уничтожить Нью-Йорк, а затем стереть с лица земли Москву.

В сентябре 1945 года Девятаев встретился с С.П.Королёвым, недавно освобожденным из Казанской научной «Ракетно - космической шарашки», и назначенным руководить советской программой по освоению немецкой ракетной техники. Вместе они побывали в Пенемюнде. Михаил Петрович. показал советским специалистам рабочие места, где производились ракеты, откуда стартовали, где еще остались разные детали и оборудование.

… Всего этого, в нашу встречу в кабинете, а потом, в студии, он не рассказал. О настоящем его подвиге, я узнал десятилетия спустя, когда Михаила Петровича уже не было в живых, а я, побывав в Казанском кремле, писал воспоминания о знаменательных встречах.

***

О главном, что дал нашим ученым его побег, Михаил Петрович не имел права рассказывать ни писателям, ни журналистам, ни многочисленным участникам встреч с ним, как с Героем Советского Союза. Первую попытку Девятаев сделал лишь 28 февраля 2001 года. Тогда газета «Красная Звезда» напечатала его интервью «Вертикаль мужества», в котором появилось, наконец, упоминание, что разгром немецкой ракетной базы Пенемюнде, связан с побегом его группы узников. И снова ни слова о немецких документах.

8 февраля 2002 года, за несколько месяцев до своей смерти 24 ноября, Михаил Петрович встретился с журналистом Михаилом Валерьевичем Черепановым – редактором «Книги Памяти Татарстана», разрешил включить видеокамеру и рассказал все детали, предупредив, показывать съемки на ТВ пока преждевременно. После открытия в 2005 году в Казанском Кремле музея Великой Отечественной войны, М.В. Черепанов стал его директором, и теперь это интервью выставлено на сайте музея в Галерее, где я с ним и познакомился.

Вот, что рассказывает директор Казанского музея, о своих встречах с Михаилом Петровичем.

«Перечитайте еще раз книги о Девятаеве, и вы поймете, какими усилиями пропагандисты старались скрыть истинный смысл побега. Сплошной звон литавр и громкие слова, но ни слова о сути! Но, может быть, пора сказать правду о подвиге героя? Чтобы хотя бы внуки знали, кто сыграл одну из главных ролей в битве с «чудо-оружием» Гитлера.

Что же пытаются скрыть? Чего мы стыдимся? Что по узлам и чертежам, в октябре 1947 года, воссоздали Фау-2 и она была названа первой советской ракетой Р-1? Кто, из интересующихся историей, этого не знает? Может быть, этот факт не признан в музеях космонавтики? Признан! Тогда что же до сих пор скрывать? Такая перестраховка компрометирует доброе имя Героя Советского Союза Девятаева. Другого смысла в замалчивании нет. На мой взгляд, давно пора во всеуслышание признать: главный смысл подвига Девятаева в том, что он помог советским ракетостроителям познакомиться с немецкими наработками.

Приходится признать, что ничего подобного в СССР тогда не было. А первая наша ракета была копией трофейной немецкой. Что в этом стыдного? Почему американцы не постыдились назначить пленного Брауна руководителем своего НАСА? Амбициозным американцам не стыдно признать, что все их «Шаттлы» придумал пленный немец, а мы стыдимся? Чего? Если все последующие поколения наших ракет, разработки советских конструкторов! Девятаев завещал мне рассказать правду о его побеге. Сделать самому Михаилу Петровичу мешали и подписка о неразглашении гостайны, и невероятная скромность. Он заслужил, чтобы правду о его подвиге знали все, а не только узкий круг ракетостроителей и сотрудников спецслужб».

***

Скольких еще замечательных людей удалось повстречать! Люди своего времени, сегодня, боюсь, современному читателю они будут не интересны, а кто-то и посмеется над их искренностью, наивностью и самоотверженной преданностью порученному делу!

Антонина Викторовна Потапова. Бригадир маляров – отделочников треста крупно - панельного домостроения. Чтобы сдержать слово и выполнить свои обязательства, сдать дом в 1983 году, она с бригадой работала 31 декабря до половины двенадцатого ночи, и новый год встретила на рабочем месте. Не как все нормальные люди и ее начальники, что за день до события отрапортовали, дом сдан. Антонину и бригаду не принуждали работать в новогоднюю ночь, могли закончить работы и несколько дней спустя, ничего не изменилось бы.

Её подруга детства, по селу под Чапаевском, Эльза Алексеевна Меркулова (Щелокова в девичестве), с детства видела себя только капитаном большого туристского лайнера или мощного грузового теплохода на Волге.

Никакое учебное заведение не готовит капитанов, ими становятся после долгих лет плавания, когда пройдешь на судне все ступеньки профессий, от матроса - рулевого до штурмана. Затем только можно претендовать на должность капитана. Но женщин – капитанов на Волге, до Эльзы еще не было в нашей стране. А она, верная детской мечте, поступила в Куйбышевский речной техникум.

Там, как и позже на первом её грузовом теплоходе «Псков», девушку встретили с недоверием. Только настоящая мечта, волевой характер, бескомпромиссность и напористость, позволили Эльзе ворваться в сугубо мужской мир, добиться в нем признания. Потребовалось время, чтобы доказать, что все умеет и не боится трудностей.

Эльза видела, знаний, полученных в аудиториях техникума, еще очень и очень мало, чтобы стать настоящим судоводителем. Пришлось еще многому учиться, у тех, кто теперь ее окружал, у команды теплохода. И Эльза училась. Внимательно присматривалась к труду старших товарищей, впитывала их опыт, подолгу работала над картами – лоциями. На второй свой теплоход «Вологда», она пришла уже вторым штурманом. Следующими её теплоходами стали «Монголия» и «Литва», где она сменила капитана, ушедшего на пенсию.

В Министерстве речного флота и в ВОРПе – Волжском объединенном речном пароходстве, долгое время не желали даже слышать о женщине капитане. За всю историю Волжского пароходства, капитана – женщины не было. А Эльза добилась своего.

Заветная мечта, наконец, через 16 лет, исполнилась. Назначили капитаном на теплоход «Литва», затем на «Монголию». Этот теплоход работал на контейнерной линии Москва – Ростов и ходил строго по расписанию. На «Монголии» тогда начали осваивать перевозку большегрузных контейнеров на линии Москва – Куйбышев – Жданов (Мариуполь) – Геническ. И Эльза Алексеевна прокладывала курс своего судна в Азовском море. Когда в начале восьмидесятых, на Волгу поступили первые, построенные за границей новые теплоходы, капитан Меркулова, добилась права встать за штурвал совершенно нового для речников, современного теплохода класса «река - море» – «Красновидово».

Не скромно приписывать свое участие в служебном продвижении этой волевой женщины, я и не приписываю, но с первого дня знакомства с ней, а позже дружбы семьями, старался как мог, чаще рассказывать о ней по телевидению, на радио, публиковать развернутые очерки в её ведомственных печатных изданиях и сборниках, газете «ВОРПа, в общесоюзной газете «Труд», чтобы больше людей узнали о женщине, воплотившей, казалось бы, не реальную, мечту. За годы, я шесть или семь раз ходил с ней по маршруту Куйбышев – Москва, Куйбышев – Геническ, в Тамань, Ейск и обратно, с остановками в пути, в портах Казани и Ульяновска, Ростова и Жданова, Саратова, Волгограда, Костромы, Плеса, на разных причалах, чтобы выгрузить и загрузить новую партию контейнеров. Видел Эльзу в рабочей обстановке, убедился, она очень требовательна к команде, умеет найти общий язык с портовыми такелажниками, диспетчерами в морских портах.

Новый ее теплоход – контейнеровоз «Красновидово» имел комфортабельные каюты для команды и гостей, и Эльза Алексеевна несколько раз на время отпуска брала с собой всю мою семью. Благодаря Эльзе, я навсегда полюбил Волгу, ее плёсы и крутые берега, города, вечерние закаты и утренние туманы, завещал после смерти кремировать меня и пепел развеять над Волгой.

Я отвлекся от главной темы, вернемся к профессиональной деятельности капитана Меркуловой. Своей принципиальностью и настойчивостью вызывала конфликты с руководством пароходства, коллегами – капитанами.

Принятая в пароходстве система, премировала капитанов, превысивших план грузоперевозок на один - два процента. Если перевыполнишь на десять и даже шестьдесят процентов, сумма премиальных не увеличивалась. Многие капитаны, выполнив план, обещавший премию, подолгу простаивали в родных портах, или, остановившись в знакомом месте, ловили рыбу.

Команда Эльзы Алексеевны, за счет сокращения простоев в портах, требований к береговым службам и экипажу, постоянно выполняла план не ниже, чем на сто пятьдесят процентов; вызывала зависть и возмущение капитанов – мужчин, опасающихся, что всем пересмотрят планы в сторону повышения.

Плавать лишь по Волге и Дону, по Азовскому морю, лоцию которых знала уже на память, Эльзе Алексеевне стало мало. Теперь она мечтала о море, портах Балтики и Европы, постоянно учились, повышала квалификацию, получала новые правовые документы.

Зимой, между навигациями, вместо отдыха, училась морскому судовождению в Ленинграде. В1989 году получила диплом капитана малого каботажа, дающего право выхода в прибрежные морские воды. С 1993-го года, уже штурман дальнего плавания, вплоть до развала речного пароходства и выхода на пенсию, водила «Красновидово» по морским просторам Балтики в порты Финляндии, Германии, Англии.

Двадцать лет, единственная на Волге, женщина капитан грузового теплохода, возглавляла, спаянный флотской дружбой, экипаж торгового судна. Если бы к концу 90 - х, экономика страны не распалась полностью, а с ней и Волжское объединенное речное пароходство, наверняка, Эльза Алексеевна Меркулова поднялась бы и на следующую карьерную ступеньку – взошла на капитанский мостик четырехпалубного пассажирского туристского лайнера.

В середине 70-х годов не только в Куйбышеве, а всей стране широко были известны имена передовых рабочих с предприятий города: Героя Социалистического Труда мастера завода имени Масленникова Анны Ивановны Терехововой, фрезеровщика завода имени Фрунзе Ивана Павловича Кудинова, бригадира каменщиков треста № 11 Героя Социалистического Труда Петра Прокофьевича Мачнева, лауреата Государственной премии, Героя Социалистического Труда, делегата ХХШ съезда КПСС, токаря завода «Экран», Ивана Егоровича Глотова.

Однажды, Иван Егорович трое суток не уходил из цеха, выполняя срочный заказ для «оборонки». У него в доме я увидел 55-ти томник В.И.Ленина. В миллионном Куйбышеве, он вероятно один, у кого в доме имелось полное собрание сочинений вождя. На мой вопрос – подарили? Обиделся, объяснил, купил, чтобы под рукой всегда был первоисточник на политзанятиях.

За годы работы, с каждым, из названных, доводилось многократно встречаться, брать интервью, приглашать поделиться опытом перед коллегами в программах «Прогресс» и в телеклубе «Новатор».

Отдавая должное этим замечательным людям, самоотверженно работавшим во славу Родины, следует помнить, в мирное время постоянно работая в авральном режиме, решая производственные задачи, «невзирая на трудности», ставивших на первое место пресловутое «надо», они всегда исправляли чью-то некомпетентность, не добросовестное исполнение своих обязанностей вышестоящим руководством. Начальника цеха, директора завода, руководителя стройки, министра.

Вероятно, не все мои ровесники согласятся, не будь в СССР миллионов таких людей, как Глотов, Потапова, Меркулова, Мачнев, комсомольцев – добровольцев на гигантских сибирских стройках, искренне верящих в идеалы счастливого будущего, готовых пожертвовать всем личным во имя государства, возможно и счастливое будущее наступило бы уже.

***

Через несколько перестроечных лет программа «День за днем» исчерпала себя и развалилась. Кто-то ушел во вновь организуемые частные телекомпании, кто-то в губернскую администрацию.

Годы спустя, могу признаться, частое появление на экране, известность журналиста информационных программ, нередко позволяли пользоваться этим. С женой и сыном бывали на премьерах в оперном и драматическом театре, в филармонии, на различных вернисажах, в цирке, который полюбил с той поры. В годы всеобщего дефицита, использовал знакомства с директорами торгов и баз, которые принимали участие в моих передачах. Таково было время, и я не стыжусь. Каждый выживал, как мог.

Достопримечательности Куйбышева

Каждый город имеет свою визитную карточку, свои достопримечательности, какое-то памятное событие или легенду, их обязательно расскажут гостю. В моих программах «Рабочий», в сюжетах «День за днем» выступали историки и архитекторы, диггеры и краеведы, благодаря им, я узнал многое о городе. Когда ко мне приезжали друзья из других городов или общался с героями своих телевизионных программ, невольно я становился для них гидом. И в каждую встречу, особенно с гостями города, передо мной вставал вопрос, чем удивить, что рассказать, чтобы у собеседника осталось в памяти. Обязательно вспоминал австрийца Альфреда фон Вакано, сделавшего с 80 - х годов ХӀХ века Самару пивной столицей России, родиной знаменитого Жигулевского пива. С гордостью рассказываю о куйбышевских самолетах, о военных лет штурмовике «ИЛ-2», и самом распространенном в российском небе – «ТУ-154», производимых на куйбышевском авиазаводе, где довелось бывать десятки раз, или о шоколадных конфетах фабрики «Россия».

В историческом центре города, на живописном волжском откосе, откуда открывается величественная панорама Волги и заволжских далей, обязательно покажу «пряничный домик» – здание драмтеатра. Старейшего российского театра, труппа его работает с 1851 года. А прекрасное здание театра, в псевдорусском стиле, построили в 1888 году. Горожане называют его «теремком» и «пряничным домиком».

Если выдастся свободный вечер, обязательно посмотрите хотя бы один спектакль. В 70 – 80 годы Куйбышевский Академический театр драмы имени А.М. Горького, руководимый народным артистом СССР Петром Львовичем Монастырским по психологической глубине раскрытия образов героев, мастерству перевоплощения актеров, славился наравне с Ленинградским Большим Драматическим театром А.Г. Товстоногова. Они были равными, в каких-то спектаклях, куйбышевцы, может, даже превосходили.

Гостям показываю самые большие и красивые в Поволжье здания Самарской хоральной синагоги и, построенной в последние годы, мечети, особняки волжских купцов ХӀХ века. Рассказываю, что в случае захвата немецкими войсками Москвы, в 1941 году существовал план переноса столицы СССР в Куйбышев. Во время войны в городе размещались дипломатические миссии иностранных государств. В память о тех годах, в городе работает музей «Бункер Сталина». Футбольным болельщикам напоминаю, что родина, когда-то очень популярной в СССР, футбольной команды «Крылья Советов», Куйбышев. А популярная народная песня «Ой, Самара – городок!», родилась не в Самаре, а где – историки и музыковеды так и не определили, точно – на Волге. Куйбышев – родина Грушинского песенного фестиваля туристской или бардовской песни. История его такова:

В 1967 году, студент авиационного института Валерий Грушин, во время туристического похода в Саянах, спасая тонувших в горной реке, погиб. В память о товарище, на следующий год, 29 сентября, его друзья устроили праздник туристской песни, взобравшись на самую вершину Жигулей, в местечке у родника «Чаша». Пели песни Грушина, свои институтские, и, конечно, известных бардов тех лет: Юрия Визбора, Ады Якушевой, Юрия Кукина. Александра Галича, Булата Окуджавы, набиравшего популярность Владимира Высоцкого и многих других.

Встреча любителей туристкой песни вызвала широкий резонанс в Куйбышеве, и на следующий год молодежь её повторила, но в другом месте. На Мастрюковских озерах, излюбленном туристами месте. Пригласили друзей еще из других городов. Позже этот праздник туристской песни, посвященный погибшему однокурснику, назовут фестивалем авторской песни и присвоят имя Валерия Грушина, а день 29 сентября официально станет днем рождения фестиваля. С тех пор вот уже более пятидесяти лет в местечке Мастюково, под Куйбышевом, ежегодно в первые субботу – воскресенье июля проходит фестиваль Валерия Грушина.

Напротив Федоровских лугов, где проходит фестиваль, через Волгу, среди дач и поселков нефтяников, в самом центре Жигулей, находится поселок Ширяево, славящийся своими мистическими явлениями. С незапамятных времен здесь добывают щебенку для строительства дорог и бетонных заводов Куйбышева. Жигулевска и Тольятти, пробивая в горных массивах штольни и пещеры, которые с начала ХӀХ века дают обильную пищу для разных загадок и мистических историй. Вся Самарская область из-за Жигулевского горного массива, по мнению уфологов, самая посещаемая инопланетянами территория в России. В советское время, когда на всё непонятное накладывалось табу, Ширяевские пещеры были официально закрыты для исследований, в постперестроечные годы в них хлынули толпы любителей приключений. Кроме постоянно возникающих блуждающих огней, они ничего необычного не обнаружили. Однако, ряд «уважаемых специалистов», изучающих прилеты на Землю инопланетян и НЛО, считают, что в глубине Жигулевских гор, находится станция визитеров из космоса. Так что, если у кого из вас, читатели, будет время и желание, присоединяйтесь к исследователям Ширяевских пещер, они до конца так и не изучены.

С Горбачевской Перестройкой, в средствах массовой информации, наряду с политикой, возродился интерес к мистике и экстрасенсам, религии, ко всяким неопознанным явлениям, о которых раньше не позволялось упоминать. В Куйбышеве вспомнили историю Зои. О девушке, за богохульство превращенную в камень, столбом простоявшую сто с лишним дней, а потом ожившую. Впервые об этом мистическом происшествии я услышал еще в Жигулевске. Переехав из Сибири на Волгу, я взялся изучать местную историю. Кроме серьезных исторических работ, с интересом читал краеведческие издания, посвященные легендам и былям Жигулей. На их фоне религиозная байка не привлекла моего внимания.

В 1956 году газеты «Московский комсомолец» и «Комсомольская правда» досконально разобрались в происшествии и написали, история Зои вымысел некоей Клавдии Болонкиной, владелицы дома. По рассказам очевидцев, танцы с иконой имели место, и девушку предупреждали «За такой грех обернёшься ты соляным столбом!», а Клавдия принялась распускать слух, что так и произошло. Имени Зои в архивах не нашли, его придумала женщина, поверившая в легенду настолько фанатично, что отождествляла себя с окаменевшей девушкой. Так имя стало частью легенды. Казалось бы, всё ясно, история Зои – миф.

В обществе, однако, время от времени интерес к легенде о стоянии Зои возвращался. В 2001 году сын завотделом культуры «Волжской коммуны» Евгения Жоголева, Антон, с репортером газеты Юрием Изъятским и друзьями, на спонсорские деньги сняли фильм «Стояние Зои».

В Путинские времена, когда церковники стали пытаться поделить власть со светским правительством, интерес к мифу о куйбышевской девушке возник с удвоенной энергией. Появились новые публикации в газетах, возникла дискуссия на телевидении. В противовес мракобесам, в 2009 году по мотивам истории с Зоей, на экраны страны выпустили художественный фильм «Чудо» с популярными актерами Сергеем Маковецким и Константином Хабенским.

К тому времени, я давно жил в Петербурге, самарские друзья, в фейсбуке, рекомендовали найти в Интернете и посмотреть фильм. Посмотрел и согласился с концепцией авторов, история с Зоей – миф, и героине фильма, возомнившей себя мессией, место в сумасшедшем доме.

Долго о чуде больше не слышал, и надеялся не услышу. И вдруг, весной 2014 года, «повезло» быть в Самаре, как раз в дни, когда «знаменитый» дом подожгли преступники, чтобы освободить место под строительную площадку новых многоэтажных домов. Событие, в эпоху «дикого» капитализма, рядовое. Поджоги домов владельцев, не желавших продавать за бесценок свои дома, происходят повсеместно. «Дом Зои» более полувека оставался местом паломничества православных верующих, создавал проблемы властям, и они горячо поддержали версию следователей, что пожар, случился от «непогашенной сигареты», и не имеет отношения к событиям шестидесятилетней давности. Народ оценил пожар иначе. Снова объявились свидетели «исторического» события, за старую сенсацию ухватились молодые журналисты.

Для православных верующих, легенда о Зое – визитная карточка города, как Ксения Петербуржская для питерцев.

В этом месте я было поставил точку, в надежде больше никогда не услышать ничего нового о «Стоянии Зои» и ошибся. Сюжет о Зое вдохновил знакомого самарского журналиста и драматурга Александра Игнашова написать пьесу «В лунном сиянии…», которую поставили в старинном богобоязненном русском городе Смоленске, славящимся своей религиозностью.

Религия в моей жизни

Долгие годы я был далек от религии и всего, связанного с ней. Напомню, мои родные и семьи друзей, соседей, приятелей по двору, все были атеистами. Мне шел тридцать первый год, когда впервые оказался на христианском богослужении. И случилось это не в православной церкви. Судьба привела в католический храм в Италии. Непередаваемая красота внутренностей помещения, скульптуры святых, многоцветье стекол витражей, масса света, горящие свечи, восковые и электрические, райское пение хора, звуки органа произвели ошеломляющее впечатление на безбожника, впервые оказавшегося в религиозном храме. Вспомнил Есенина. «Стыдно мне, что я в Бога не верил, горько мне, что не верю теперь».

Итальянские комсомольцы, пригласившие нашу группу познакомиться с их деятельностью по воспитанию коммунистического мировоззрения у молодежи, в каждом городе обязательно водили в местные храмы. Мы, комсомольцы и молодые коммунисты, не могли понять, как можно совмещать веру в коммунизм и Бога. Хотя, еще в Москве, перед выездом, наставляя нас, предупредили, в западных компартиях такое совмещение повсеместно и удивляться не стоит, ни в коем случае не вступать в споры.

После Италии, я дал себе слово обязательно посетить службу в православной церкви. Не справедливо восхищаться католическим богослужением и не знать, как проходят они на родине. В молодом Дивногорске церкви не было, выбрать время для поездки на богослужение в Красноярск, первые три недели не удавалось. Спешил записать впечатления от путешествия по Италии, а еще приближалась экзаменационная сессия в Университете. Только в Иркутске, нашел время и отправился в церковь, правда, когда утренняя служба уже закончилась.

Еще на подходе к кафедральному собору, увидел скопление народа, толпу людей с младенцами на руках. Подошел. Внутрь впускали, и я вошел в полутемное помещение. В нос бросился запах ладана и горящих свечей, людские скандальные голоса. Большая часть помещения пустовала, лишь один притвор заполняла шумная волнующая толпа с детьми на руках. Оказалось, проводится крещение.

Толстый молодой поп успокаивал спорящих, а сам быстро окунал в купель очередного младенца, что-то шептал, крестил и передавал ребенка кому-то из женщин, видимо, крестной матери. До меня доносилось лишь «во имя Отца и Сына», и сразу же, в очередной раз, священник взывал к очереди:

— Успокойтесь, граждане, вы же в храме! Не на базаре, перестаньте!

— А чего они лезут! Я только отошла в кассу заплатить, – слышу старческий голос.

— Тебя здесь не видели, не ври, – отвечает кто-то из толпы.

— Мы по записи, а они только пришли.

— Ты сама не стояла!

— Монахи на входе впускают своих знакомых.

— Успокойтесь, граждане! Нельзя так вести себя в божьем храме, – снова священнику удалось сделать замечание.

— Батюшка, а почему вы, принимаете детей без очереди?

Послушав перебранку немолодых верующих со священником, я повернул к выходу. Больше никогда не подходил к церкви. Лишь в Перестройку, когда случилась необходимость для программы «Мы – россияне» взять интервью у Митрополита Самарского и Сызранского Сергия, я пришел в православную церковь. И всё.

Позже, в Петербурге, несколько раз случайно недолго присутствовал на богослужениях в Казанском кафедральном соборе и Исаакиевском, сопровождая в экскурсии по городу своих гостей. Было все чинно и благопристойно, пел хор из оперного театра, кроме туристов и иностранных гостей, среди прихожан одни старушки, поминутно молившиеся, приговаривая «Господи, помилуй». Очень хотелось спросить, а за что? Ведь Иисус, как сказано в Библии, отмолил наши грехи и получил от Бога прощение за всех нас. Не тянуло прийти еще раз в эти великолепные храмы – наследство Великой Российской империи, сияющие позолотой и ликами святых на стенах, одеждой священнослужителей, во много величественнее чем у католиков, не говоря о скромных протестантских службах, где нет даже икон и всей этой золотой мишуры.

***

Русская православная церковь должна быть благодарна протестантским проповедникам, в начале 90 - х годов, собиравшим в российских городах многотысячные аудитории на площадях, во Дворцах спорта и домах культуры. Духовный голод привлекал людей на проповеди миссионеров, люди жадно набрасывались на религиозную литературу, искали Библию, а миссионеры её раздавали.

Прошли годы, но не могу забыть, неоднократно повторяемое, по первой программе ЦТ, обращение д-ра Р.Шуллера. «Не живите без Бога, идите в православные церкви. Нет рядом, православной – идите в католическую, протестантскую, баптистскую, любую христианскую, но не живите без Бога. Нет рядом христианской – идите в мечеть, но не живите без Бога...». Эти слова совершили переворот в миллионах душ россиян, привели их в церковь, укрепили в вере. Очень многие россияне после проповедей протестантов и знакомства с Библией, пришли к Богу в православной церкви.

Я вырос в Баку, в атеистической семье, хотя имя Господа всуе слышал от бабушки и мамы, едва ли не ежедневно по разным поводам. Лишь шестнадцатилетним, на экскурсии в Москве, впервые увидел здания русских православных церквей и храмы, какие-то даже посетил. Внешне, необычные для глаз, очень красивые, напоминали сказочные сооружения, в то время, все они были музеями. Историческими памятниками прошлого, как пирамиды и гробницы египетских фараонов.

На родине, до этого не видел даже здания православной церкви, хотя христианство на земле Азербайджана появилось еще в апостольские времена, а первый русский православный храм открыли в Баку в 1815 году.

С приходом в 1920 году советской власти в Азербайджан, религию объявили «опиумом для народа». Начались гонения и истребление духовенства всех религиозных конфессий, уничтожение храмов. До наших дней сохранились лишь те культовые сооружения, что «оставили» складскими помещениями, перестроили в библиотеки и спортзалы, здания разного административного назначения.

Только в 1944 году возродились службы в православных церквях, и начали открывать закрытые мечети. Сталин понял, без возвращения народу религиозной веры, немецких фашистов, вторгнувшихся на советскую землю, долго еще окончательно не победить.

Осваивать добычу и переработку азербайджанской нефти, в ХYIII веке приехали английские, немецкие и австрийские промышленники. Были они истинно верующими христианами, или так считали себя, но протестантские религиозные храмы, строить начали. Некоторые сохранились до сегодняшних дней и действуют. С ростом промышленности, и притоком русского населения, в Баку открывались и православные церкви.

В мои детство и юность, все они, естественно, не действовали, крестов на них не было. В последние приезды в Баку, уже в ХХI веке, встретив лютеранский храм, католическую церковь, я с удивлением узнавал обновленные, знакомые с детства здания библиотеки и железнодорожных касс, мастерские художников.

Поразило удивительное открытие в Баку, в ХХI веке среди православных христиан, встречаются и этнические азербайджанцы. Более того, несколько этнических азербайджанцев стали священниками Русской Православной Церкви. Русского муллу не встретишь, а русских, принявшего ислам, много. Между азербайджанцами и русскими никогда не существовало жестких этнических противоречий. Примечательно, что азербайджанским национальным героем, воспетым в песнях, поэмах и прозе, является христианин Бабек, легендарный руководитель народно – освободительного движения, противостоявший арабским захватчикам. Исторической памятью народа о христианском прошлом объясняется парадокс, у народа, традиционно относящего себя к исламу, общепризнанный национальный герой христианин.

После развала СССР и обретения Азербайджаном независимости, сохранившиеся культовые сооружения вернули верующим, началось строительство новых мечетей и церквей, протестантских храмов.

Вот и в России, с приходом к власти В. Путина, повсюду широко началось строительство новых церквей. Официально за счет РПЦ, на деньги самих прихожан, в реальности за счет всех налогоплательшиков – верующих и атеистов, которых, как не считай, в тысячи раз больше.

Известный питерский публицист Александр Невзоров, как-то выступая по радио, предложил церковникам, заказывая проекты новых храмов, предусмотреть возможность в будущем использовать помещения под какие-то светские учреждения. Ледовый каток, бассейн, школу, библиотеку, на худой конец – под современный склад. Невзоров прочитал мои мысли, я до его предложения задумывался над проблемой помещений религиозных храмов после того, как исчезнут последние искренне верующие.

Уже сегодня общество волнует, кто должен содержать церкви? Это не деревянные на тридцать прихожан храмы в глухой деревеньке с отоплением дровами. Здания со всеми современными коммуникациями: отоплением, водопроводом, канализацией, электричеством, пожарной сигнализацией и охраной. Никакой десятины, которую от своих доходов обязаны платить на содержание храма верующие, не хватит покрыть расходы. Да и десятину эту редко кто платит. А число верующих с каждым новым поколением тает. И не только в РФ, где православие одна из главных скреп, объединяющих страну и национальность. Подобное положение у протестантов, католиков, других религиозных конфессий. Даже приверженцы Ислама, когда получают образование, постепенно превращаются в атеистов.

По моим предположениям, а они сбудутся, как в случае с моей верой в неизбежном развале общества, где люди не должны иметь собственность, а мнение, отличное от коллектива, наказывается. Через два, от силы, три поколения, с дальнейшим развитием просвещения, науки и техники, атеизм победит полностью. Слишком интенсивно развивается мировое общество.

Перестройка и телевидение

«Перестройка – политика руководства КПСС и СССР, провозглашенная во второй половине 1980-х годов и продолжавшаяся до августа 1991 г.; ее объективным содержанием была попытка привести советскую экономику, политику, идеологию и культуру в соответствие с общечеловеческими идеалами и ценностями…» (Энциклопедический словарь «Политология»).

«Политическую и экономическую советскую систему управления государством следовало перестроить или заменить полностью, понятно было давно. Она была экономически недееспособной, изолировала население от цивилизованного мира, от новых идей, научных и бытовых достижений. ограничивала слово, мысль, совесть. Поощряла ложь и конформизм. Но менять систему кардинально, ни Сталин, ни все его наследники, не решались, ограничиваясь небольшими совершенствованиями, не затрагивали сути. Решился на слом системы Михаил Сергеевич Горбачев, отлично понимая, что мог бы властвовать до конца жизни, ничего не меняя».

Какой он получил страну, став Генеральным Секретарем ЦК КПСС, показывают цифры экономических показателей к концу ХI пятилетки.

Валовой внутренний продукт (ВВП) на душу населения к середине 1980-х годов составлял около 37 процентов от уровня США. Прирост производительности труда приблизился к нулевой отметке. На единицу национального дохода в советской экономике расходовалось в 1,5 - 2 раза больше электроэнергии, топлива, металла и других ресурсов, чем в промышленно развитых странах. Лишь в военно-промышленной отрасли, ценой огромных усилий, еще поддерживался паритет с США. Перед правительством, а реально перед ЦК КПСС, встала задача остановить распад СССР, что было невозможно без перестройки управление страной. (Белоусов Р.А. Экономическая история России: ХХ век. М., 1999–2002)

М.С. Горбачев решился на рискованный эксперимент и вошел в историю, как творец «Перестройки». В заголовки газетных и телевизионных новостей пришли новые пропагандистские термины: «Ускорение», «Плюрализм», «Человеческий фактор». Михаил Сергеевич и его сподвижники надеялись, они ускорят социально – экономическое развитие страны. Опять, как все сталинские и последующие «пятилетки», надежды возложили на энтузиазм и энергию молодежи, мобилизацию «скрытых резервов», максимальное использование имеющегося оборудования. Но для реальной перестройки экономики требовалась материально – технической база, а её не было.

Изменения экономики требовали возрождения реального собственника, а в планах М. С. Горбачева и соратников, не предусматривалось. Начавшаяся было в 80 - х годах активизация предпринимательства, индивидуальная и кооперативная трудовая деятельность не запрещались, но властью тормозились. Видимого ускорения научно-технического прогресса не получалось.

«Перестройка» породила в обществе надежды на перемены к лучшему. И перемены начались. Заметнее всего проявились они в средствах массовой информации. Долгожданная свобода, гласность и отмена цензуры, раскрепостили журналистов. Студийные программы, с отменой предварительного согласования текстов, увеличили число «живых» передач. Отсутствие цензуры позволило нам включать кинокамеры и микрофоны на улицах, в общественных местах, приглашать к микрофону любого желающему высказаться не только по городским проблемам, но и по политическим событиям в стране. Мы учились работать по-новому, так обычно и работают наши коллеги в странах, свободных от диктаторских режимов. Центральные телевизионные каналы, призывая к революционной перестройке всего уклада советской жизни, вдохновляли журналистов провинциальных телевизионным студий и радиостанций.

На экран Куйбышевского телевидения пришли митинги и теледебаты местных публичных активистов, но все же главные политические события, продолжали проходить в Москве и Ленинграде, общественная жизнь в провинции менялась медленно.

Обрушив на зрителя массу разоблачительных материалов о советской действительности, газеты и телевидение внесли решающий вклад в развал Советского Союза.

***

В апреле 1986 года, Горбачев посетил Куйбышев и Тольятти, побывал на ряде предприятий. Из журналистов Куйбышевской студии телевидения, лишь меня и Славу Сизоненко аккредитовали в группу корреспондентов, сопровождавших Горбачева в поездке по городу и области. Накануне, с нами встретился начальник его охраны генерал В. В. Генералов, заместитель Ю. С. Плеханова, начальника 9-го Управления КГБ СССР, и долго инструктировал как себя вести с Генеральным Секретарем ЦК КПСС. Не задавать вопросов, не лезть в кадр, когда на него направлены объективы кремлевских корреспондентов, помогать охране не подпускать не запланированных на беседу людей.

С Михаилом Сергеевичем я побывал на торжественном возложении цветов к Вечному огню на площади Славы, перед обкомом КПСС, на швейной фабрике «Красная Звезда». Михаил Сергеевич посетил еще металлургический завод «Металлург» и станкостроительное объединение. Наибольшее впечатление произвела встреча Горбачева с рабочими главного конвейера Волжского автомобильного завода. Его честные ответы на нелицеприятные вопросы, убежденность в своих суждениях, остроумие и дружелюбие в общении, нравились людям.

Пока он разговаривал с допущенными к нему рабочими, жена, Раиса Максимовна устроила не запланированную беседу с работницами ВАЗа. Сквозь толпу женщин, окруживших Раису Максимовну, удалось расслышать обрывки разговоров. Тольяттинские женщины жаловались на пустые полки в магазинах, отсутствие мест в детских дошкольных учреждениях, долгие очереди на получения жилья. Стало понятно, откуда у Михаила Сергеевича всегда объективная информация о жизни в стране. Его информировала жена, участвовавшая во всех встречах мужа с народом.

Визит Генерального секретаря, совпал с завершающими мероприятиями подготовки празднования 400 - летия основания Самары и Дня города.

Юбилей и День города отмечали с большим размахом 24 - 25 мая. Дату выбрали не случайно, 25 мая (по старому стилю) родился Валериан Владимирович Куйбышев, чьё имя город носил не одно десятилетие.

В календаре знаменательных дней города, этот день многие годы не отмечался. До революции Дни города праздновали в последние субботу - воскресенье августа, даты, утвержденные императором Александром III.

29 августа 1871 года, он с отцом, императором Александром II, заложили в Самаре памятные камни в стену строящегося кафедрального собора. К большому огорчению самарцев, храм, вмещающий во время богослужения две с половиной тысячи православных верующих, ставший чудом неовизантийского архитектурного стиля, в 1932 году большевики разрушили. На его месте построили Дворец культуры пролетариата, позже перестроили в Куйбышевский театр оперы и балета.

В 1886 году Россия с большой помпой отметила 300 - летие Самары. В ХХ веке, советские власти решили 400 - летие отпраздновать не менее торжественно и массово. Готовиться к юбилею начали с конца 1985 года, и праздничные мероприятия не ограничили лишь маем, а торжества растянули на целый год.

Телевидению, и больше всех, моей редакции информации, прибавилось много интересной и приятной работы, съемка сюжетов и программ о подготовке к юбилею. К удовольствию телезрителей, культурная тема значительно потеснила производственную.

Суббота 24 мая, первый день торжеств. Начались они с карнавального шествия от площади Сельского хозяйства по улице Первомайской, затем Молодогвардейской и Полевой на Волжскую набережную. Участников карнавального шествия сопровождали пять кино групп нашего телевидения, только от редакции информации на празднике работали три группы, кинооператоры Поволжской студии документальных фильмов, группы операторов гостей, приглашенных на праздник из Горького, Казани, Ульяновска и Саратова.

Все два дня праздника его эпицентром оставалась набережная Волги от Речного вокзала до завода «Кинап» и дальше. Вдоль всего берега разместились бесчисленные сценические площадки для детей и взрослых, многочисленные аттракционы от «Китай-города» с факирами и дзюдоистами до кукольного балагана.

Праздничные гуляния проходили в парках и скверах, на стадионах города, по улицам маршировали духовые оркестры, ночью город освещала праздничная иллюминация.

На Волге проходил парад яхт, соревнования гребцов, а в небе свое искусство показывали мастера парашютного спорта. На рейде красовались украшенные флагами и транспарантами большие и малые суда, вдоль берега непрерывно курсировали празднично разукрашенные катера, речные трамваи. Одну из самоходных барж, в обычные дни, перевозившую автомобили на правый берег, переоборудовали в сценическую площадку и на ней два дня, до конца праздника, выступали музыкальные ансамбли профессионалов и любителей. Даже, когда в финале праздника, в небе вспыхнули тысячи огней салюта – фейерверка, концерт на площадке продолжался.

Все два дня праздника я был занят на съемках и написании репортажей. Лишь к десяти вечера воскресенья, когда кинооператоры еще продолжали снимать праздник для эфирного выпуска завтрашнего дня, я присоединился к жене и младшему сыну. Полдня провели они на набережной и теперь мы вместе смотрели салют.

Рождение государства Россия

Современному поколению не представить, какое место в жизни занимал телевизор в годы перестройки! Тогда без него не обходилась ни одна семья. С той поры телевизор стал членом семьи.

Откуда еще можно было оперативно узнать, итоги референдума в стране 17 марта 1991 года, что введён пост Президента РСФСР, что 12 июня, после всенародных выборов, Президентом РСФСР избран Б. Н. Ельцин? Он получил 57,30 процентов голосов избирателей от числа принявших участие в выборах, опередив второго кандидата, от КПСС – Николая Рыжкова. Он, несмотря на поддержку союзных властей, получил лишь 16,85 процентов голосов. Одновременно избрали и вице-президента – Александра Руцкого

С появлением видеомагнитофонов, кабельного телевидения, а затем Интернета, эфирные программы телевидения уже не собирали всю семью у телевизора. Однако, и сегодня, основная масса населения, особенно в провинции, о жизни в мире, узнает из телевизора. Он информатор и советчик. Газеты стали слишком дорогими, их перестали читать. Этим и объясняется прогрессирующая аполитичность основной массы населения, общий упадок знаний и культуры, в сравнении с советскими временами и перестроечными годами. Только двадцать - двадцать пять процентов продвинутой молодежи, научно-технической и творческой интеллигенции объективную информацию получают из интернета. Телевизор не включают или смотрят лишь художественные передачи. Представить такое в 1991 – 1993 года было невозможно.

Тем временем, президент СССР М.С. Горбачев с соратниками готовил договор, получивший название «Ново - Огаревский». С его помощью он надеялся предотвратить распад Советского Союза, передав часть полномочий властям союзных республик и областей, сместив с должностей консервативных руководителей.

Республиканские лидеры требовали конфедеративного устройства нового союза, чтобы каждая республика могла принимать решения, не согласовывая их с центром. Вплоть, до выхода из союза. Для руководства СССР, как и Российской Федерации, эти требования оставались неприемлемыми.

Руководителям КГБ и Членам Политбюро ЦК КПСС были известны планы Горбачева, лишавшие их власти, и ликвидирующие существующий строй. Они выбрали время, когда М. С. Горбачев отсутствовал в Москве и организовали заговор отстранить его от руководства страной.

19 августа телевидение и радио сообщили, что Горбачев, находящийся в отпуске в Крыму, по состоянию здоровья не в состоянии исполнять обязанности президента. Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), руководство СССР, всю полноту власти в стране, временно берет на себя. В стране вводится чрезвычайное положение. Участие в заговоре приняли практически все тогдашние руководители СССР: вице-президент Г. И. Янаев, председатель КГБ Владимир Крючков, министр обороны Д.Т. Язов, председатель Совета Министров В. С. Павлов, Б. К. Пуго и ряд других партийных и хозяйственных руководителей СССР. Гэкачеписты ставили цель вернуть страну в Брежневские и Андроповские времена, всевластия КГБ.

По случайному стечению обстоятельств, я в эти дни, был в командировке в Москве, привез на ЦТ сдавать нашу программу «Мы - россияне» для показа по второй общероссийской программе. Жена отпросилась с работы на несколько дней и поехала со мной, благо остановиться можно у её близкой подруги Любы Корниловой, недавно с мужем переехавшими из Куйбышева в столицу. Поехала Людмила не столько ради встречи с подругой и побродить по Москве, а главным образом, посетить заболевшую старшую сестру Анну в Обнинске, куда из Москвы на электричке полтора часа езды.

У Любы ни радио, ни телевизор, по утрам не включали. Позавтракав, и договорившись встретиться с Людмилой на Киевском вокзале, я, забрав бобину с видеопленкой своей программы, поехал в Останкино.

О государственном перевороте или путче, как его назвали, я узнал в метро из листовок, призывающих не подчинятся требованиям ГКЧП. Оказалось, пока мы спали, власть в стране захватила группа заговорщиков во главе с руководством КГБ и Центрального комитета КПСС.

Подъезжая к телецентру, возле здания и на входе я увидел скопление военных с оружием. Первой пришла мысль, есть ли смысл пытаться войти в здание, но вспомнив про тяжелую коробку с видеозаписью, которую теперь придется неизвестно куда девать, решился подойти ко входу. Везти видеозапись обратно в Люблино к Любе или в Обнинск, не хотелось. Военные открыли коробку с видеопленкой, долго и внимательно изучали мои документы, командировочное удостоверение и разрешили войти в здание телецентра.

Бюро пропусков и внутренняя охрана работали в обычном режиме, и я поднялся в редакцию народного творчества. В десять утра в редакции не ощущали каких-то перемен, хотя были в курсе событий. Включенный телевизор показывал балет «Лебединое озеро».

Меня приняли, как договаривались, обсудили технические детали. Смотреть запись не стали, предварительно редактор с режиссером программу видели в Куйбышеве.

Я быстро закончил свои дела и оставшееся время, до встречи с Людмилой, посвятил митингу у «Белого Дома» – здания Совета Министров РСФСР. Из бурных обсуждений в троллейбусе, а затем в метро, я уже знал, где проходят главные события. Где находится Б. Н. Ельцин, и его сторонники: Р. И. Хасбулатов, Г. Э. Бурбулис, М. Н. Полторанин, С. М. Шахрай, В. Н. Ярошенко. Они организовывают центры сопротивления действиям ГКЧП. Б.Н. Ельцин уже подписал указ «О незаконности действий ГКЧП». По факсам рассылалось коллективно составленное воззвание «К гражданам России».

Мэр Москвы Г.Х. Попов и Е. Т. Гайдар в эти минуты участвовали в митинге у здания мэрии на Тверской. Рупором организаторов сопротивления ГКЧП стало радио «Эхо Москвы», начавшее вещание на средних волнах, диапазоне, имеющегося тогда в радиоприемниках большинства москвичей.

По призыву Б.Н. Ельцина и его соратников, у «Белого дома» собрались тысячи россиян самых разных социальных групп – от демократически настроенной общественности, студенческой молодёжи, интеллигенции, до ветеранов Афганской войны и представителей националистического общества «Память». Защищать «Белый дом» от возможного штурма, пришли музыканты Мстислав Ростропович, Андрей Макаревич, Константин Кинчев, Анатолий Крупнов; актеры Борис Хмельницкий, Маргарита Терехова, Татьяна Друбич, знаменитый бард Александр Городницкий, будущий террорист Шамиль Басаев и руководитель компании «ЮКОС» Михаил Ходорковский, вице-мэр Москвы Юрий Лужков и его беременная жена Елена Батурина.

Из метро на Смоленской, я вышел на Садовое кольцо и сразу же попал в людской поток, направляющийся к «Белому Дому». Близко к зданию, военное оцепление не пускало. Конечно, при сильном желании, мог бы пробиться сквозь оцепление, напирающая толпа время от времени, прорывала его. Выступающих на стихийно образовавшемся митинге, через радио усилители было слышно и на моем месте, у солдатской шеренги. У кого-то в руках транзисторный радиоприемник транслировал только-что созданную радиостанцию «Эхо Москвы». По радио передали, что такой же многотысячный митинг в защиту Конституции СССР и М.С. Горбачева, проходит в эти минуты в Ленинграде на Исаакиевской площади у Мариинского дворца.

Долго оставаться в толпе митингующих я не мог, в 13 часов на Киевском вокзале ждала Людмила. В те минуты я еще не сознавал всю серьезность происходящего, что присутствую при историческом событии. Б.Н. Ельцин и Р.И. Хасбулатов, их сторонники и противники, по телевизору цапались ежедневно. Сегодня, посчитал, очередной вариант, усиленный путчем противников Перестройки. Смущало, правда, присутствие военной техники у Белого Дома и у телецентра в Останкино.

Автобусы и метро продолжали работать, Киевский вокзал недалеко, и я пошел пешком навстречу нескончаемом потоку людей к Белому дому.

Продолжение событий я смотрел из Обнинска по спутниковому каналу CNN. Под угрозой развода, Людмила, сестра её Аня и муж, на следующий день, не пустили меня в Москву. Обратные билеты в Куйбышев у нас были на 22 августа. Поэтому, в решающие для страны минуты, не удалось присутствовать в центре основных событий, не видел, как встретили путч гэкачепистов в Куйбышеве.

Позже узнал – выжидательно. Поведение местных властей оказалось вполне предсказуемым. Для провинциальных властей в нашей стране, главное – кто сегодня в Москве, во главе государства. Был Горбачев, стал Ельцин, а кто теперь?.. Это в США, Британии или Швейцарии, не происходит никаких кардинальных изменений при смене Президента или Главы правительства. В России смена власти – это обрушение сложившейся жизни.

После разгрома ГКЧП, Президент Б.Н.Ельцин издал ряд указов, переподчиняющих ему, находящиеся на территории России союзные органы исполнительной власти, союзную армию, милицию, КГБ СССР. 22 августа им был издан указ «Об обеспечении экономической основы суверенитета РСФСР», которым предусматривалась передача всех предприятий и организаций союзного значения, находящихся на территории республики, в собственность России.

Указами Б. Н. Ельцина, на территории РСФСР вначале была приостановлена, а с 6 ноября прекращена деятельность КПСС, её организационные структуры распущены, имущество конфисковано,

6 ноября Борис Ельцин возглавил правительство, позже названное «правительством реформ», его первым заместителем стал Геннадий Бурбулис, заместителем по экономике – Егор Гайдар, а по социальной политике – Александр Шохин. После сформирования нового Правительства РСФСР, Ельцин подписал пакет из десяти президентских указов и правительственных распоряжений, планировавших конкретные шаги к рыночной экономике.

Обстановка, сложившаяся на территории бывшего СССР, свидетельствовала, что создание конфедеративного Союза Суверенных Государств, невозможно.

8 декабря 1991 года президенты России, Украины и Председатель Верховного Совета Белоруссии официально объявили о прекращении существования СССР, подписали Беловежское соглашение о создании Содружества независимых государств (СНГ).

12 декабря Верховный Совет РСФСР ратифицировал Беловежское соглашение. Считать, что СССР развалили участники Беловежского соглашения, как считают многие современники, – отступление от истины. К тому времени СССР уже не существовал.

Участник событий, советник Президента Б.Н.Ельцина, Сергей Шахрай вспоминает, как развивались события, предшествующие подписанию соглашения. «К августовскому путчу можно по-разному относиться, но что он стал спусковым крючком распада – факт. В период с 24 августа по 1 декабря 1991 года из Союза ушли все, кто еще не ушел до этого». («МК» 30.11.2016).

25 декабря, в 19 часов 38 минут Горбачев подписал указ о сложении с себя полномочий Президента СССР. Над Кремлём символически сменили флаг СССР на российский триколор.

30 декабря, в преддверии Нового года, Борис Николаевич Ельцин выступил с обращением, посвященным началу перехода к рыночной экономике. Это обращение на следующий день опубликовала официальная «Российская газета». А вот кому из руководителей страны, в ночь с 31 декабря 1991 года на 1 января 1992 года, традиционно поздравить бывших советских людей, а теперь граждан Содружества независимых государств, с Новым годом, так и не решили.

Выход подсказали мои коллеги – телевизионщики. В рамках новогоднего шоу на первом канале ЦТ, россиян поздравил ведущий «Голубого огонька», больше известный как писатель – сатирик, Михаил Задорнов. Выступая в прямом эфире, он так увлёкся, что проговорил на минуту дольше. Ради него пришлось задержать бой курантов. Это событие Задорнов запомнил на всю жизнь, и часто вспоминает на встречах с читателями и телезрителями.

***

В последующие годы, официальные власти об этих исторических днях и событиях для страны, не любят вспоминать. В стране, практически, идет планомерный откат к до перестроечной политике и методам хозяйствования. Большинство, находящихся во власти, успели забыть, что все они: политические деятели, силовики, миллионеры и миллиардеры, «владельцы заводов, газет, пароходов», – все обязаны успехами и карьерному росту победе над ГКЧП, рождению нового государства. Победи гэкачеписты, жизнь страны вернулось бы к до перестроечной политике и экономике. К плановой системе хозяйствования, постоянному дефициту и общественной собственности.

В юбилейные дни, как-то включил телевизор, в середине интервью с каким-то военным, скорее всего, из ФСБ. Корреспондент спросил его, чем ФСБ отличается от КГБ? Военный на секунду задумался, потом ответил: сотрудники КГБ не владели недвижимостью. Наступила очередь задуматься мне. Потрясающе исчерпывающий, искренний ответ! Одной деталью охарактеризовано социальное отличие двух одинаковых по своим задачам государственных служб!

Распространить это отличие правомерно на чиновников и депутатов всех уровней. Только человек, имеющий собственность, все делает осмысленно и чувствует себя ответственным гражданином страны и охраняет демократические институты, которые охраняют его собственность. Частная собственность – основа свободного общества.

Народу возвращено право на личную собственность, узурпированную государством в 1917 году. Выходит, день победы над ГКЧП – сторонниками возврата к старому, это нулевой километр, от которого следует вести летоисчисление свободной России.

Не все с такой датой согласны. Кто - то продолжает считать Октябрьский переворот1917 года, кто-то смерть И. В. Сталина. Третьи предлагаю вести отсчет истории свободной России с 12 июня 1990 года, когда первый съезд народных депутатов РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете России. Четвертые – крещение Руси князем Владимиром в ХI веке.

Историки окончательно определиться с датой пока не спешат. Не решаются прослыть не патриотами, а заодно, как министр культуры, предлагают две современные концепции исторической науки. Одну историю страны для узких специалистов, придерживающихся архивных исторических фактов и документов, а вторую, сокращенную, историю для школьников и обывателя. Историю побед и славных свершений. Кто желает знать больше, пусть читает художественную литературу.

***

Через несколько дней, после победы над ГКЧП и моего возвращения в Куйбышев, секретарь парторганизации принесла из Октябрьского райкома партии, где состояли на учете коммунисты Комитета, наши учетные карточки и раздала сохранить до лучших времен. Ю. В. Котов – Председатель Телерадиокомитета, молча забирая свою карточку, пытался скрыть набежавшую слезу. В наступившей тишине, спросил, а наступят ли они, лучшие времена? Панфилова, несколько месяцев назад самовольно сложившая с себя обязанности партийного вожака, только пожала плечами и повторила, дома сохранить надежнее, райкомы могут разграбить, поджечь.

Раздача партийных документов, не должна бы удивить. Однако лишь в этот момент все мы осознали, закончилась целая эпоха, жизнь круто изменится.

Когда - нибудь это должно было произойти, был уверен я, еще пятнадцатилетним начитанным пацаном. Понимал, государственное устройство, при котором инициатива индивидуума скована, от человека практически ничего не зависит, а все решают за него, вначале один, а потом несколько, несменяемых кремлевских стариков, обязательно рассыплется.

Чтобы не говорили учителя, газеты и книги, партийные пропагандисты о пагубности частной собственности, противопоставляя коллектив личностным интересам отдельного человека, жизнь своими примерами подсказывала обратное, «своя рубашка все же ближе к телу». Но, что развал страны, резкое разделение общества на богатых и бедных, произойдет при моей жизни, и так легко, обыденно, без революции, практически без участия народа, а главными зачинщиками развала государства выступят вчерашние, высоко поставленные руководители государства, мысль никогда не приходила. Потому, когда в руках оказалась карточка партийного учета, в первый момент я искренне растерялся. Как жить без «руководящей и направляющей», не представлял. В итоге, присоединился к остальным, – работать, словно ничего не произошло. Изменений, в работе Комитета по телевидению и радио, не случилось, изгнали только цензоров, и не стали особо придираться к текстам сценариев, кандидатурам приглашаемых на эфир.

Программа «Мы – россияне»

С горбачевской перестройки началось национальное пробуждение. На волжских берегах издавна, кроме русских и украинцев, казаков, жили мордва, чуваши, татары, башкиры, позже немцы и поляки, евреи. Долгие годы советская власть пыталась всех их лишить национальных черт и особенностей, заставляла забыть родной язык, вывести «новую нацию» – советскую.

Идея необходимости регулярно рассказывать о них, создать особую редакцию программ, освещающую жизнь и проблемы всех национальностей, витала в воздухе. И мы с режиссером Мариной Федоровной Дмитриевой, имеющей опыт работы на Чувашском национальном телевидении, взялись за создание такой редакции.

Председатель Телерадиокомитета одобрил идею. После долгих поисков названия, приняли «Мы - россияне». С интересом и удовольствием, ухватившись за новое направление, стали регулярно, раз в две недели. выходить с новыми программами.

Ослабление идеологического пресса способствовало пробуждению политической активности у жителей области. В Куйбышеве и в райцентрах начали возникать национально-культурные и просветительские центры, объединения. Они обращались к своей истории и культуре. Началось совсем необычное или забытое в нашей стране, – у людей проснулась инициатива. Не по команде «сверху», а по зову крови, сердца, люди начали объединяться, возрождать национальные народные и религиозные праздники, создавать фольклорные музыкальные ансамбли, изучать историю своего народа и язык, который в городах многие забыли.

Программа «Мы - россияне» помогла открыть десятки талантливых поэтов, художников и певцов из глубинки. Областной Дом народного творчества, к этому времени, влачивший жалкое состояние, был благодарен нашей программе и помогал в выборе участников передач.

С помощью ПТС – передвижной телевизионной станции редакция выезжала записывать программы в отдаленные уголки области, где сохранились компактные поселения чувашей, мордвы, поволжских немцев, украинских переселенцев и других народов. В селах и деревеньках сохранились обычаи и родной язык, народные промыслы. Что показывать и рассказывать телезрителям, хватало с избытком.

Новая программа вызвала огромный интерес у профессиональных историков и филологов, привлекла к экранам новых телезрителей, которым надоели политические передачи, заполнявшие в те дни все каналы.

Участвуя в подготовке программ, волей – не волей я узнавал для себя много нового о людях, национальностями которых еще недавно не интересовался. В поисках тем и героев передач, нам помогали, начавшие создаваться при национальных центрах, газеты. Татарская «Туган тел», еврейская «Тарбут» («Культура»), русская – «Благость». Мы сотрудничали с коллегами из недавно организовавшейся редакции многонационального радиовещания, одной из дюжины, вновь созданных коммерческих радиостанций, «Радио - 7», безвозмездно предоставившей свой эфир программам на языках народов Поволжья. Так, в Самаре родилось единственное в мире радио, вещающее на одиннадцати языках: русском, татарском, чувашском, эрзянском, польском, немецком, идиш и иврит, украинском, армянском, грузинском, белорусском. На этих языках зазвучали областные и городские новости, ежедневно выходили репортажи из губернской и Самарской городской Дум, включались концерты и литературные программы.

Среди новых тем, программа «Мы - россияне», начала освещать деятельность многочисленных религиозных конфессий, тему, на которую в советское время существовало табу. Перестроечная власть вернула религиозным конфессиям их храмы, освободила здания, занятые в эпоху государственного атеизма под всевозможные службы и складские помещения. Воодушевлённые открывающими возможностями, люди активно включились в восстановление храмов, их капитального ремонта. Закрытую в 30 -х годах лютеранскую кирху, превращенную в мастерские художников, возвратили вновь образовавшейся самарской лютеранской общине. Католический собор, в котором при советской власти располагался краеведческий музей, вернули наследникам поляков, сосланным в Самару, после подавления польского восстания в 1863 году, построившим этот собор. Еврейская община добилась возвращения здания синагоги, где в советское время работал хлебозавод. Православным вернули их храмы. Исламисты открыли несколько временных мечетей и приступили к постройке самой большой в Европе, на то время, мечети. С экрана телевизора стали выступать священнослужители РПЦ, пасторы и ксендзы, раввины и муллы.

Рассказать о себе правду, с экрана областного телевидения, получила возможность единственная, действовавшая в Куйбышеве полуподпольно и в советское время, протестантская религиозная конфессия евангельских христиан баптистов. Коммунистические пропагандисты пугали ею православных верующих и атеистов, баптисты мол пьют кровь младенцев, другими страшилками. Пресвитеру самарских евангельских христиан баптистов Виктору Рягузову, (Сегодня он Епископ) позволили вести с экрана библейский курс. Раньше, чем Центральное ТВ организовало подобный цикл проповедей, протестанта с мировым именем, доктора Роберта Шуллера. Каждую новую встречу с В. Рягузовым с нетерпением ждали атеисты и православные, приверженцы других конфессий. Он знакомил с Библией. Несколько поколений россиян прожили жизнь, ничего не зная о Боге. Библия находилась под запретом, за чтение ее увольняли с работы, наказывали. А библейские пророки всегда чтились большинством религий мира, в том числе исламистами.

Жизнь продолжалась, люди как-то устраивались, хотя всем жилось тяжело. Высокие цены на продукты, галопирующая инфляция, остановка предприятий, задержка зарплат у работающих, невозможность найти работу по специальности для уволенных и сокращенных. Истосковавшиеся по доброму слову, потерявшие надежды на лучшее будущее, люди приходили к Богу. Православная церковь не готова была принять всех нуждающихся в утешении, миссионерство у православных никогда не отличалось массовостью. Потому зарубежные миссионеры своими проповедями и собирали тысячные аудитории на стадионах, во дворцах спорта, Домах культуры, нуждающихся услышать не бесконечные «Господи, помилуй, Господи прости», не лицезреть и прикоснуться к мощам святых, умерших столетия назад. Приходили услышать простые слова на понятном русском языке, вселяющие надежду и утешение. Русская православная церковь поняла эти чаяния людей только в ХХI веке, и Патриарх Кирилл стал регулярно выступать с субботней проповедью по Центральному телевидению.

Семьдесят лет атеизм считался официальной политикой и религией СССР. Лишь Горбачевская перестройка дала людям свободу совести, подняла «железный занавес», отгораживающий страну не только от всего цивилизованного мира, но и от Бога. Сегодняшние руководители страны, лидеры общественной жизни: музыканты, писатели, актеры, все бывшие атеисты, состояли в комсомоле и коммунистической партии, и в зрелом возрасте пришли к Богу. Если, действительно, пришли!

По Центральному телевидению показывают, как Президент, члены правительства со свечкой в руках отвешивают поклоны и крестятся в храме Христа Спасителя на Рождество и Пасху. Искренни они, или положение требует, ответит их собственная совесть. В светском государстве, каким является Российская федерация, провозглашено равенство всех религиозных конфессий. Я считаю, руководителям страны не следует активно участвовать в массовых религиозных праздниках, показываемых по Центральному телевидению, демонстрируя, какому Богу они поклоняются. Так они ущемляют права других религиозных конфессий. Истинная вера – это сугубо личное, интимное и не нуждается в афишировании.

В программе «Мы - россияне» показывали возрожденные старинные народные и религиозные праздники: Масленицу и Рождество, Пасху, татарские Курбан – Байрам и Ураза – байрам, чувашские Кашарни и Саварни, еврейские Хануку и Песах, Пурим, польский «Праздник Трех королей» и другие. Сами мы с режиссером, узнавали всё больше о русской православной церкви, знакомились с верующими людьми других христианских конфессий, о существовании которых в Поволжье не подозревали. Ведь воспитанные атеистами, о религии знали лишь, что она «опиум для народа».

24 декабря 1992 года я снимал репортаж о празднике Рождества у немцев – лютеран, когда ко мне подошел высокий стройный молодой человек, представился Владиславом Спекторовым – пастором методистской церкви, сказал, что методисты исповедуют традиционное христианское учение о Пресвятой Троице и ортодоксальное учение о человеческой и божественной природах Иисуса Христа. Они не сектанты. В своих богослужениях используют Апостольский и Никейский символы веры. Сегодня тоже отмечают Рождество, были бы рады, если ТВ покажет и расскажет о них. Храма своего у методистов пока нет, и они арендуют зал Дома культуры профтехобразования.

О методистах я практически ничего не знал, и с любопытством повез телевизионную съемочную группу в незнакомую мне церковь. Мы с режиссером прослушали проповедь пастора и удивились, основное внимание в проповеди, он уделил светским насущным проблемам, связанным с городской и общероссийской жизнью. Вызвали уважение и прихожане церкви. Среди них много молодежи, студентов, интеллигентных лиц, какие я видел сегодня во время съемок у католиков и лютеран, еще раньше у баптистов. Совсем не такие, как на службе в православной церкви, преимущественно пожилые, скромно одетые люди.

После торжественного богослужения, прихожане не спешили расходиться, а продолжили общение между собой, с пастором. Я взял интервью у пастора Владислава, и он рассказал о новой церкви Самары, рожденной с началом Перестройки. Позже, методическая церковь, упоминание о которой встречал лишь в романах американских авторов, меня заинтересовала серьезно. Я даже написал историю её создания и возрождения в России. Об этом расскажу позже.

***

Работая в программе «Мы - россияне», выезжая в дальние районы области, однажды я едва не погиб или чуть не стал калекой.

Мартовским днем я с киногруппой ехал в Похвистневский район. Обычно, рядом с водителем садится женщина – режиссер, или редактор. В этот раз режиссер не поехала, но я почему-то оказался в салоне УАЗа – 452, у самой двери, в компании кинооператора, звуковика и электрика, слушая их дорожные байки.

После оттепели накануне, к утру ударил мороз и узкое шоссе, с ухабами и рытвинами, превратилось сплошной каток, машину то и дело заносило. Мы еще не проехали Кинель. Опытный водитель Иван Иванович, фамилия татарская – забыл, аккуратно вел машину на небольшой скорости, а она продолжала не слушаться руля. Шоссе поднято над окружающей местностью метра на четыре - пять. Случайный занос и мы полетим под откос.

В какой-то момент, интуитивно посмотрев на дорогу, я вдруг понял, сейчас мы спикируем, машину все чаще заносило к краю дорожного полотна. Кинооператор или осветитель, кто, не врезалось в память, предложили Иван Ивановичу остановить машину, найти место развернуться, и возвратиться. Машина не слушалась водителя. Я крепче ухватился за ручку у двери и переднюю перекладину, ограждающую сидение от выхода. Дальнейшие события произошли в секунды, которые не подсчитать, машина совершила кульбит на 360 градусов, и оказалась в неглубоком снегу рядом с насыпью под шоссе, словно ничего не произошло. Испугаться никто не успел, вернее испуг длился столь короткое время, что, когда почувствовали, что стоим на месте, в первое мгновение принялись проверять, где что болит. Водитель совершил переворот, сидя за рулем, а ребят – осветителя и оператора разбросало по салону, на них навалились, разлетевшиеся по салону, штативы под фонари, металлический кофр с кинокамерой. Я удержался на сидении, в спину только ударил прилетевший тяжелый штатив от камеры, и, скорчившись от боли, еле - еле вылез из машины.

Водитель, придя в себя от испуга, приказал немедленно всем бежать дальше от машины, она может загореться и взорваться. Вспомнил фильмы катастроф, которые в те дни широко демонстрировались в видеосалонах. На наше счастье бензобак не повредился, бензин не разлился, и мы вернулись к нашему «УАЗику» считать потери и раны. Армейская машина с честью выдержала испытание, перевернувшись на 360 градусов. Ни крыша, ни кабина, заметно не прогнулись, даже, стекла остались целы.

Курящие закурили и успокоившись, решали, как быть. Иван Иванович включил мотор, он работал, попробовал тронуться, проехал немного и остановился. Сотовых телефонов еще не было и вызвать подмогу не могли. Решили выбираться своим ходом и возвращаться. Ехали медленно и по трассе, и по городу, опасаясь, что автомобиль развалится после такого испытания, несмотря на отсутствие видимых повреждений.

Черный октябрь 1993 года

После августовского путча, еще два года политическая жизнь в стране продолжала бурлить. Конституционный кризис продолжался. Руслан Хасбулатов, возглавлявший Верховный Совет России, причиной его считал провал экономических реформ Б.Н.Ельцина.

С распадом СССР, нарушились производственные связи между предприятиями страны, а с ними полностью разрушилась экономика. Только не популярная «шоковая терапия», с отменой государственного контроля над ценами, могла решить проблему наполнения страны товарами, дефицит которых распространился на все стороны жизни.

Решился на неё тогдашний председатель Совета Министров Егор Гайдар. Результаты либерализации цен сказались сразу. Рынок начал наполняться импортными потребительскими товарами. Правда, приобрести их мало кто имел возможность. Цены взлетели в несколько раз. К примеру, при среднестатистической зарплате в 400 рублей, десяток яиц стоил 70 рублей. Многие предприятия перешли на бартер и не выплачивали зарплаты. Практически, ежедневно увеличивались розничные цены на продукты питания, сигареты. Уровень жизни населения продолжал падать. К осени 1992 года гиперинфляция достигла пика.

1 мая в Москве, пятьдесят тысяч коммунистов и националистов вышли на демонстрацию против президента и его реформ. 9 мая участники митинга в Сокольниках, организовали шествие к тюрьме «Матросская тишина» с требованием освобождения членов ГКЧП.

11 июня Верховный Совет принял программу приватизации государственных и муниципальных предприятий. Введён единый плавающий курс рубля по отношению к доллару, введена конвертируемость рубля. Одновременно отменили ограничения на продажу валюты частным лицам и обязательная продажа её экспортёрами по фиксированному курсу. В магазинах цены в долларах скромно указывались в «У.Е.» – условных единицах.

21 сентября 1993 года Президент Б. Ельцин выступил с телевизионным обращением, по этапной конституционной реформе. Призвал прервать осуществление Съездом народных депутатов и Верховным Советом законодательной, распорядительной и контрольной функций, не созывать Съезд народных депутатов, а также прекратить полномочия народных депутатов.

Через полчаса после Ельцина по телевидению выступил председатель Верховного Совета Хасбулатов. Он объявил действия Ельцина государственным переворотом.

Мы, в Куйбышеве не понимали, что происходит, симпатии были на стороне Ельцина, но не признать правоту Хасбулатова тоже невозможно было. Люди не выключали телевизор. Но, в первые часы, показывали только развлекательные передачи. Населению страны, находящемуся вдали от Москвы, оставалось только не отходить от телевизора и ждать развития событий.

Позднее стало известно, что после выступления Хасбулатова на экстренном заседании президиума Верховного Совета, приняли постановление «О немедленном прекращении полномочий Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина». В те же часы, на заседании Конституционного суда под председательством В. Зорькина, вынесли заключение, что решение Ельцина нарушает Конституцию и является основанием для отрешения его от должности. Заключение доставили в Верховный Совет, где продолжалось заседание, исполнения полномочий президента возложили на вице-президента Александра Руцкого. Страна вступила в острый политический кризис. Однако, Борис Ельцин де - факто продолжил осуществлять полномочия президента.

Провинциальная пресса в те дни довольствовалась скудными сообщениями информационных агентств. Другой информации жители провинции не имели. Куйбышевское телевидение, где я продолжал работать, старалось больше рассказывать о событиях в области, не касаясь политики, не давать оценок происходящему в Москве.

Конфликт президента Б.Н.Ельцина и его сторонников с парламентом перерос в уличные столкновения, вооруженное противостояние и кровопролитие.

4 октября в 7.30 началась операция по зачистке здания Верховного Совета, с укрывшимися там противниками Ельцина. со стрельбой из крупнокалиберного оружия. Около 10.00 танки начали обстрел Белого Дома, вызвав там пожар. Несогласованностью действий военных привела к многочисленным жертвам и среди случайных лиц.

Что происходило в верхних эшелонах власти не буду описывать, останавливаться на подробностях, которых узнавал лишь из радио и телевидения. Читайте, копайтесь в архивах, если сумеете что-то узнать новое для себя.

Реальные события октября 1993 года, остаются одной из самых малоизученных страниц нашей истории. Большинство документов, которые могли бы пролить свет на то, что происходило в действительности, до сих пор засекречены. Многие из них, судя по всему, даже уничтожены.

Национальная идея России

Прошли годы, а российское общество всё еще остается расколотым в оценке произошедшего. С приходом к власти Путина, вернулась «совковая» традиция двоемыслия и подобострастия. Оно и родило у власти идею придумать национальную идею России, к которой страна будет стремиться и примирит всех.

Возможно ли сформулировать национальную идею, нужна ли она, вообще? Человеку, не отягощенному грузом глубоких философских знаний, ответ очевиден: он, должен жить по-человечески, это и есть идея. Советские люди никогда даже не слышали такого словосочетания – «национальная идея», если только не о немецкой нацистской партии.

Пока страна худо – бедно, но успешно продвигалась в своем развитии, вопрос о национальной идее не возникал или обсуждался лишь в дискуссиях политиков и философов. Семьдесят лет советской власти, национальной идеей в СССР, как русских, так и остальных людей, более ста национальностей, населяющих огромную страну, было строительство социализма, а с достижением его, коммунизма.

А. И. Солженицын в интервью немецкому журналу «Шпигель» в 2007 году сказал, что «термин «национальная идея» не имеет чёткого научного содержания. Можно согласиться, что это, владеющее населением, идея, – представление о желаемом образе жизни в стране. Такое объединительное представление, понятие может оказаться и полезным, но никогда не должно быть искусственно сочинено в верхах власти или внедрено насильственно». В российской Конституции есть статья 13, которая гласит: «В Российской Федерации признается идеологическое многообразие. Никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной».

С начала 90 - х годов, обществом овладела, не признанная официально, идея о главенстве собственного материального благополучия, переориентация России на западную систему ценностей: право частной собственности, свобода предпринимательства, соблюдение прав и свобод личности и прочее, давно гарантированное нашей Конституцией.

Долгие годы споры о национальной идее не возникали. Её подсказывала жизнь – стараться выжить. И вдруг через два десятилетия вспомнили, Россия живет без официально признанной национальной идеи.

Президент призвал разработать её, философы и политики активно принялись за поиски русской национальной идеи, хотя в мире давно никто не ищет свою особую национальную идею. Когда-то Мао Цзэ дун, главенствующей идеей для Китая объявил: построить свой китайский социализм, победить внешних, и внутренних врагов. Дэн Сяопин, сменивший его, провозгласил «неважно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей…». И китайцы вышли на первое место в мире по росту ВВП, активно развивают экономику, повышают уровень жизни людей. С подобной идеей – подъём благосостояния граждан своей страны, живут в Европе и в США.

Любому думающему, тем более образованному человеку, понятно, сформулировать национальную идею, которая устроит всех, будет поддержана населением невозможно. Идеи предлагаются разные, некоторые из них, отдельно взятые, как часть, весьма продуктивны и популярны у населения.

На самобытности российской нации, стремятся возродить величие страны, современные славянофилы. К ним примыкают апологеты графа Уварова, формулы ХӀХ века: «самодержавие, православие, народность». Хотя, даже современники графа считали, все его рассуждения на тему национальной идеи, сводятся к укреплению государственной власти, в то время, монархии. О возвращении к ней сегодня немало мечтающих. На неё намекает и В. Сурков в печально известной статье, после недавнего возвращения к активной полемической деятельности.

Национальной идеей пытаются объявить патриотизм, ссылаясь на сравнительно недавний (2016 год) опрос ВЦИОМ. Восемьдесят процентов россиян ощущают себя патриотами. Большинство понимают под патриотизмом любовь к Родине и гордость за неё. Но, любить землю, на которой родился, живешь, гордиться своей родиной присуще каждому человеку. Это не национальная идея, а само собою разумеющийся факт в жизни каждого, в какой бы стране не жил.

Национальную идею внедрить насильно нельзя, предупреждал А. И. Солженицын. Вспоминается эпизод и фраза из российского фильма «Экипаж»: «Патриотизм – это не когда пьяный десантник в фонтане флагом машет, а когда старики в стране не побираются».

По тому же опросу, восемьдесят процентов современников считают себя истинно верующими православными. Фактически же, преобладающей идеей для них все же является идеология потребления. О церкви вспоминают лишь по большим религиозным праздникам, когда напомнит телевизор. Реально, основная масса народа отошла от православия еще в 1917 году. После семидесяти лет насаждения атеизма, всеобщего среднего образования, смены поколений, страна не может за короткий срок прийти к православию или к другому религиозному учению.

По мнению многих российских философов современности, национальная идея Руси состоит в соборности и кооперации. Это понятно простому народу еще со времен Минина и Пожарского. На короткое время забыв о сословных и материальных отличиях, люди объединившись, изгнали тогда врага из земли русской. В истории России немало примеров, доказывающих, совместная деятельность людей, объединение, помогают выжить. Казалось бы, чем не национальная идея! Только народ этой идеей не вдохновляется. Зачем умирать в войнах, затеваемых правителями, если враг не угрожает твоей стране. Идея, не подхваченная народом, национальной не может быть.

Подобную национальную идею – строительство коммунизма, страна уже выполняла. Идея привлекательная, но не осуществимая. Так, может, хватит что-то придумывать, а начать строить просто нормальную жизнь, нормальное государство – это и будет нашей национальной идеей!

Мои последние годы в Куйбышеве

Вернусь к последним годам работы на Куйбышевском, а затем Самарском телевидении, годам зарождения в стране дикого капитализма.

После снятия А.А.Романова, Куйбышева недолго возглавляли Г.Ю.Спевачевский и Ю.В. Котов. Губернатор К.А.Титов жаждал руководить всем, намеревался приватизировать всё телевидением тоже. А Юрий Васильевич Котов отстаивал принцип дистанцирования от власти, сопротивлялся губернатору, и не удержался в кресле Председателя ГТРК. Останься он на своем посту дольше, Самарское телевидение стало бы, если не лучшим на просторах бывшего СССР, то наверняка одним из самых заметных и уважаемых. Котов допускал слишком много творческой свободы в эфире, а это не нравилось руководителям области.

Всесильный заместитель Титова, В. С. Мокрый привел на его место А. В. Семенова, молодого ученого из Политехнического института, совершенно не знакомого даже с азами работы средств массовой информации, зато подобострастно принимающего все «ценные указания» из Белого дома – резиденции губернатора и Администрации области. С его приходом началась деградация Куйбышевского телевидения. «Творческий коллектив студии вступил на путь потерь и упущенных возможностей, сначала медленно и не очень заметно, потом все быстрее», – пишет моя коллега С. В. Жданова.

На двадцать седьмом году моей работы на студии, Анатолий Семенов, едва успевший выпроводить Котова, принял решение изгнать всех сотрудников, достигших пенсионного возраста. В их числе и меня. Объяснял необходимостью избавиться от начинавших при советской власти, зараженных коммунистической идеологией, и сократить рабочие места, без которых, по его мнению, можно обойтись, с переходом на капиталистическую модель хозяйствования. Одним приказом одновременно отправил из Комитета на пенсию свыше тридцати человек разных профессий. Недовольство Семеновым возрастало, обстановка в Комитете требовала смены руководителя. И его заменили.

Председателем Куйбышевского ГТРК губернатор К.А.Титов назначил писателя и талантливого журналиста – газетчика и бизнесмена Александра Князева. Оставив в Перестройку газету, он успешно занялся бизнесом и добился серьезных успехов, если судить по постоянно сопровождающим его двум личным охранникам., не только по коридорам Комитета, но и в туалет. Для бандитских 90 - х явление вполне обычное. Не понятно лишь, как добился благосклонности губернатора и своего влияния на него.

***

В начале августа Людмила почувствовала первое недомогание. Раньше не ощущала никаких признаков надвигающейся страшной болезни. Сразу обратилась к врачам.

К этому времени я уже пятый месяц не работал на телевидении. Для лечения, требовались деньги, и я подрабатывал, где только мог, сотрудничал с городскими газетами «Числа» и «Тарбут», частными радиостанциями, разными СМИ.

Наблюдали Людмилу во Втором областном медицинском объединении, которое обслуживало аппарат работников Облисполкома и частично обкома КПСС, куда была прикреплена и наша семья. Врачи – лучшие в городе. В кампанию борьбы Ельцина с привилегиями, медики только сменила вывеску, объединились с медицинской службой «Куйбышевнефти».

За нашу совместную тридцатипятилетнюю жизнь, Люда никогда серьезно не болела. С детства занималась спортом, гордилась сибирским здоровье. Даже опытные врачи определить вовремя признаки раковой опухоли не сумели. Сделали десятки всевозможных анализов, укладывали в областную клиническую больницу, смотрели её знакомые мне, и, рекомендованные друзьями, ведущие профессора и специалисты города, но пока не сделали второй раз томограмму в Диагностическом центре, окончательный диагноз не ставили. Химическая терапия и хирургическая операция помочь уже не могли. Вырезать быстро растущие метастазы оказалось поздно. Людмила соглашалась на операцию с пятьюдесятью, даже с сорока процентами успеха, но самые опытные профессора – практики не брались.

Не признававшие никаких народных целителей с подозрительными настойками и травами, теперь, мы с Людмилой вынуждены были обратиться и к ним. Лечили её какими-то масляно - спиртовыми смесями, настойками болиголова по методике Валерия Тищенко. Огромные деньги платили за американские лекарства, приготовленные из частей тела океанского кита. Ничто не остановило рост метастазов. В ноябре Людмила еще ходила, и мы ездили на сеансы к непризнанному гению, останавливающего злокачественные опухоли и метастазы с помощью электротоков определенной частоты. Не помог.

Сгорела она за четыре месяца.

До последнего Людмила держалась бодро. Худела на глазах, выглядела, как говорила сама, «кожа и кости», и все же не отказывалась от прогулки со мной по Волжской набережной. Мы ходили в гости, она принимала подруг дома, не обращая внимания на свой ужасный, как оценивала, внешний вид.

За десять дней до ухода, позвонила в Обнинск, попрощалась с сестрой Анной, в Красноярск – брату Володе, подруге Любе в Москве. Еще бы вспомнила, с кем следует попрощаться, но я отобрал телефон, слишком тяжелые эмоции и слезы вызывал каждый разговор. Андрей в это время был на работе, а Лева учился в Москве, с ним позже поговорила по телефону. Попрощалась раньше, когда врачи отказались от операции и сказали: дни мамы сочтены. Я вызывал Льва в Куйбышев.

В слезах и рыданиях, с напутствиями мне и детям, взаимными обещаниями в будущей жизни вновь встретиться и навсегда, мы попрощались. Впервые за жизнь оба рыдали, понимая, разговор – наше прощание. И вдруг, она неожиданно прошептала:

— Четыре месяца не занимаемся любовью, а у тебя, наверняка потребность… Может займемся?

Еле живая, продолжала любить меня, была готова на всё, только бы доставить мне радость. Я не стал ничего объяснять и поцелуем закрыл рот, предложил выпить морковного сока, который она постоянно пила в последние дни.

В ночь на 5 декабря 1997 года сердце любимой остановилось. В эту минуту рядом, кроме меня, был Андрей. Через час приехали его жена и теща. Утром прибыл Лев.

***

Последние годы ХХ века нашу семью преследовала череда потерь близких людей. Первой умерла в Феодосии Сима, моя тетя Серафима Васильевна Власова, всю жизнь бывшая мне второй мамой. Прожив девяносто два года, до последнего дня, сохранила ясную память. Не заглядывая в записи, через день звонила мне в Куйбышев, без ошибки набирая 18 цифр номера. Тогда, в конце набора цифр, следовало набирать и свой номер.

Умирала счастливой – сбылась мечта – вернуться на родину, в Феодосию, где родилась, училась, прошли детство и юность. Мечта зародилась еще до войны, в конце тридцатых годов. Гидрометеорологическая служба республики, где давно работала, подготовила к защите кандидатскую, начала пополняться молодыми национальными кадрами, оканчивавшими профильные институты в Ленинграде и Москве, а русских специалистов начали теснить. Серафиму Васильевну, высоко ценили, увольнять не собирались, но она все чаще ощущала, что живет не на родной земле.

Началась война, а после неё, вернуться в родной город, мешали драконовские законы, запрещающие свободное передвижение по стране, в поисках места, где хотел бы жить.

Рассказывая о маме, я писал, родители не могли сменить климат ради сохранения её здоровья, переехать из жаркого Баку в центральную Россию, с более умеренным климатом. С этой же проблемой встретилась и Сима. В стране реально действовало крепостное право, привязывающее советского человека к его работе и месту.

Симу, ученого, опытного специалиста по моделированию прогнозов, отлично владеющей ситуацией с климатическими и гидрологическими условиями Азербайджана, соседних республик, входящих в зону её исследований, и с достижением пенсионного возраста, не отпускали.

Только в 1977 году, она с последним мужем, Виктором Ивановичем Захаровым, наконец, вернулась на родину, в Феодосию. Это стоило ей здоровья и нервотрепки, денег. Молодым поколениям напомню, в советское время существовал институт прописки, приехать в любой город на постоянное местожительство, купить жилье не разрешалось, хотя в действующей Сталинской Конституции 1936 года, право такое провозглашалось. Расхождение между Конституционными правами и реальностью, не исчезло в нашей стране и в ХХI веке, объясняется сложным политическим моментом на данном этане истории страны.

В 70 - х годах, при Брежневе, населению позволили небольшую «слабину», разрешили обмен квартир город на город, но и в этом случае не обошлось без ограничений. Во - первых, число въезжающих должно соответствовать числу выезжающих, или быть меньше. В каждом городе существовала еще своя теоретическая норма квадратных метров жилой площади, приходящихся на одного человека. Выполнение этого пункта было обязательным для въезжающих, и не обременяло городские власти вновь приехавших позже ставить в очередь на улучшение жилищных условий.

После долгих поисков, Сима нашла в Феодосии армянскую семью, родом из Баку, желающую вернуться на родину. Позволяли и квадратные метры площади квартир семей, желающих обменяться городами. Но, были еще два препятствия – закон запрещал обмен квартирами в городах – курортах и столицах. Пришлось потрепать нервы себе и чиновникам многих инстанций еще четыре года. Сима принялась бомбить письмами ЦК компартии Азербайджана, ЦК КПСС, лично Л.И. Брежнева, ссылками на Конституцию СССР, свое рождение в Феодосии, а феодосийцев в Баку. Четыре года длилась переписка, которой хватило бы на полновесный том книги – отписок, страниц на триста. Неоднократно и безрезультатно записывалась на прием к Брежневу. Слава богу, за беспокойство высоких чиновников и письма в адрес ЦК КПСС, пенсионеров не наказывали, больше – письма их обязывали читать и на каждое отвечать.

В отделе писем ЦК КПСС, Симину проблему сотрудники вспоминали, едва увидев очередной конверт от неё. Семидесяти пятилетняя пенсионерка из Баку так достала, что одному из столоначальников, пришла в голову казуистическая идея. Потребовать от Симы доказательства, что родилась в Феодосии. Запись в паспорте за доказательство не принималась. Требовались более веские, например, запись из церковной метрической книги Феодосии за 1903 год. Чиновник наверняка знал, что в гражданскую войну, Крым неоднократно переходил от красных к белым, и обратно, позже, как по всей стране, боролись с рассадниками «опиума для народа», а потом полуостров был оккупирован немцами. Архивы вряд ли могли сохраниться.

Сима сдаваться не собиралась и продолжала бороться. Пробилась на прием к Владыке Антонию Симферопольской и Крымской (бывшей Таврической) епархии. Архиепископ Антоний (Вакарик) внимательно выслушал её, посочувствовал справедливому требованию вернуться и умереть на родине, обещал сделать все зависящее от него, чтобы помочь. И помог.

Через две недели Симу пригласили в Епископат, и служители вручили справку – выписку из метрической книги Феодосийской церкви о рождении 6 июля (19 июля по-новому стилю) 1903 года   Серафимы Васильевны Власовой. Сумели где-то найти в сохраненных документах.

Справка с круглой печатью, в центре с крестом, вместо герба СССР, оказалась решающей. Симе, разрешили обмен квартирами с армянской семьей. Так с осени 1977 года она стали жительницей Феодосии, где прожила еще восемнадцать лет.

Подробно вспоминая о мытарствах, связанных с переездами внутри страны, обращаюсь к современным поколениям россиян. Помните правду еще об одной стороне жизни в СССР, а не только про бесплатные квартиры.

Начиная с лета 1978 года, мы с Людмилой и детьми практически каждый год приезжали в Феодосию в отпуск, если не проводили его на Волге, со ставшей Людмиле подругой, Эльзой Меркуловой. Младший сын Лева, проводил у моря несколько месяцев. Регулярно бывали у Симы и дети брата Олега, Аркадий и Саша.

В начале 90-х, населению страны разрешили приватизировать квартиры, отменили ограничения с пропиской. Сима, давно разменявшая девятый десяток, напомню, родилась еще до русско-японской войны, принялась уговаривать меня переехать к ней всей семьей на постоянное жительство. Куйбышевскую квартиру продать или оставить на будущее детям. Возможно, мы с семьей и переехали бы в приморский город с благодатным климатом, но интересной работы, равноценной по масштабу и зарплате, для меня в Феодосии не имелось. Жалко было терять двухкомнатную квартиру со всеми удобствами, в двухстах метрах от пляжа, в курортном приморском городе. Я уговорил брата Олега, скрасить последние годы жизни нашей любимой тёте, переехать к ней. Семья его к тому времени вернулась из Урюпинска в Красноярск. После смерти нескольких Надиных родственников, жены Олега, им удалось стать владельцами сразу двух квартир, которые они обменяли на одну четырехкомнатную «сталинку» в районе городского аэропорта, в самом центре города. Оставив квартиру в Красноярске детям, они переехали в Феодосию, к Симе.

Через несколько лет, с Симой похоронили её мужа, Виктора Ивановича, с которым она прожила последние двадцать пять лет. Сима ненадолго пережила Виктора Ивановича. В 1995 - м, на девяносто третьем году жизни, тоже покинула наш мир. В этом же году умерла Евдокия Андреевна, жена папы, после смерти мамы, занявшая её место, и ставшая всем нам близким человеком.

Существует мистическое поверье: беды и несчастья ходят хороводом. Через два года Господь призвал к себе мою Людмилку, а в последний год, все еще ХХ века, нас с Олегом, покинул папа – Борис Сергеевич Михайлов. Было ему восемьдесят восемь. Уже в ХХI веке, в 2006 году, после долгой болезни скончался мой единственный брат Олег.

Жена его Надя, оставшись одна в другом государстве, продала Симину квартиру в Феодосии, и вернулась к детям, в Красноярск. Поредевшая наша семья и все Михайловы лишилась ежегодного семейного отдыха в Крыму. Одно успокаивает, фамилия Михайловых продолжает жить в ХХI веке, и, надеюсь, останется в последующие века. У меня два сына и внуки Владислав и Марк, у Олега внук Максим – сын Саши, у Аркадия только дочь. Остальные наследники вряд ли продолжат род Михайловых. У сына Андрея дочь Настя, У Аркадия – Анна, а у Льва кроме сыновей две дочери.

***

Как Людмилы не стало, я не мог спокойно входить в квартиру, в которой прожили последние восемнадцать лет, всё слишком напоминало о прежней жизни. На год уехал в Москву, где Лева продолжал учебу, а позже мы обменяли нашу большую квартиру на две. В самарской поселился Андрей, а во второй я со Львом недалеко от Москвы, в городе Орле. Старинном уютном русском городе, заложенном когда-то еще Иваном Грозным, а теперь современном областном центре. Пока жил в Москве, продолжая переживать потерю Людмилы, увлекся историей мировых религий. К Богу не пришел, нет! Слишком начитан, хорошо знаю об устройстве нашего мира, а заинтересовался почему умные и ученые люди в разные времена находили утешение от земных бед в религии.

Будучи атеистом, все - же всегда хотел верить в бессмертие души, существование иного, другого мира, не известного пока нам, где земляне иногда встречают друг друга после смерти. Потому, время от времени, и беспокоит исполнение нашего с Людмилой обещания, встретиться в том мире и быть навеки вместе.

Методистская церковь

Долгие годы я был далек от религии и всего, связанного с ней. Напомню, мои родные и семьи друзей, соседей, приятелей по двору, все были атеистами. Мне шел тридцать первый год, когда впервые оказался на христианском богослужении. И случилось это не в православной церкви. Судьба привела в католический храм в Италии. Непередаваемая красота внутренностей помещения, скульптуры святых, многоцветье стекол витражей, масса света, горящие свечи, восковые и электрические, райское пение хора, звуки органа произвели ошеломляющее впечатление на безбожника, впервые оказавшегося в религиозном храме. Вспомнил Есенина. «Стыдно мне, что я в Бога не верил, горько мне, что не верю теперь».

Итальянские комсомольцы, пригласившие нашу группу познакомиться с их деятельностью по воспитанию коммунистического мировоззрения у молодежи, в каждом городе обязательно водили в местные храмы. Мы, комсомольцы и молодые коммунисты, не могли понять, как можно совмещать веру в коммунизм и Бога. Хотя, еще в Москве, перед выездом, наставляя нас, предупредили, в западных компартиях такое совмещение повсеместно и удивляться не стоит, ни в коем случае не вступать в споры.

После Италии, я дал себе слово обязательно посетить службу в православной церкви. Несправедливо восхищаться католическим богослужением и не знать, как проходят они на родине. В молодом Дивногорске церкви не было, выбрать время для поездки на богослужение в Красноярск, первые три недели не удавалось. Спешил записать впечатления от путешествия по Италии, а еще приближалась экзаменационная сессия в Университете. Только в Иркутске, нашел время и отправился в церковь, правда, когда утренняя служба уже закончилась.

Еще на подходе к кафедральному собору, увидел скопление народа, толпу людей с младенцами на руках. Подошел. Внутрь впускали, и я вошел в полутемное помещение. В нос бросился запах ладана и горящих свечей, людские скандальные голоса. Большая часть помещения пустовала, лишь один притвор заполняла шумная волнующая толпа с детьми на руках. Проводится крещение.

Толстый молодой поп успокаивал спорящих, а сам быстро окунал в купель очередного младенца, что-то шептал, крестил и передавал ребенка кому-то из женщин, видимо, крестной матери. До меня доносилось лишь «во имя Отца и Сына», и сразу же, в очередной раз, священник взывал к очереди:

— Успокойтесь, граждане, вы в храме! Не на базаре, перестаньте!

— А чего они лезут! Я только отошла в кассу заплатить, – слышу старческий голос.

— Тебя здесь не видели, не ври, – отвечает кто-то из толпы.

— Мы по записи, а они только пришли.

— Ты сама не стояла!

— Монахи на входе впускают своих знакомых.

— Успокойтесь, граждане! Нельзя так вести себя в божьем храме, – снова священнику удалось сделать замечание.

— Батюшка, а почему вы, принимаете детей без очереди?

Послушав перебранку немолодых верующих со священником, я повернул к выходу. Больше никогда не подходил к церкви. Лишь в Перестройку, когда случилась необходимость для программы «Мы – россияне» взять интервью у Митрополита Самарского и Сызранского Сергия, я пришел в православную церковь. И всё.

Позже, в Петербурге, несколько раз случайно недолго присутствовал на богослужениях в Казанском кафедральном соборе и Исаакиевском, сопровождая в экскурсии по городу своих гостей. Было все чинно и благопристойно, пел хор из оперного театра, кроме туристов и иностранных гостей, среди прихожан одни старушки, поминутно молившиеся, приговаривая «Господи, помилуй». Очень хотелось спросить, а за что? Ведь Иисус, как сказано в Библии, отмолил наши грехи и получил от Бога прощение за всех нас. Не тянуло прийти еще раз в эти великолепные храмы – наследство Великой Российской империи, сияющие позолотой и ликами святых на стенах, одеждой священнослужителей, во много величественнее чем у католиков, не говоря о скромных протестантских службах, где нет даже икон и всей этой золотой мишуры.

***

Знакомство с прихожанами московских протестантских церквей, несколькими пасторами, подтолкнули к серьезному изучению учения методизма – старейшей конфессии протестантов.

Вспомнил, еще в Куйбышеве, работая в программе «Мы – россияне», пастор методистской церкви Владислав, познакомил меня с Епископом Российской методистской церкви Рюдигером Минором, приехавшим на празднования Рождества в наш город. Мы тогда долго и откровенно с ним беседовали о методизме. Эта конфессия протестантов, заинтересовала меня. Позже, в Москве, что-то прочитал, что-то полистал о протестантизме.

Он возник в XVI века, как оппозиция католицизму, где отошли от христианских принципов многочисленными наслоениями средневекового схоластического богословия и обрядности, распространили торговлю индульгенциями. Вождём религиозной революции стал Мартин Лютер, открыто выступивший против церковной политики Римско - католической церкви.

С возникновения, протестантизм остается предметом споров среди богословов и рядовых прихожан, как в православной, так и в католической церкви. Протестантов называют еретиками, сектантами и одновременно превозносят их трудовую этику, объясняя, что только благодаря протестантизму западные страны достигли экономического процветания. Методисты широко распространились в Англии в конце ХYШ века, а затем в континентальной Европе, позже и Америке, в России со второй половины ХIХ века.

Условно различие между протестантскими церквями и православной церковью можно определить так: православная церковь и её общины созерцательные. Протестантские, в том числе методисты, деятельные. И традиция: обращаться к Богу напрямую, без посредника.

С первых дней своей организации, методисты ведут активную миссионерскую деятельность, оказывают моральную и материальную помощь инвалидам и престарелым, социально не защищенным людям, работают среди слепых. Общины опекают детские дома и сирот, шефствуют над школами – интернатами, своими руками помогают в строительных и ремонтных работах. Работают с алкоголь и наркозависимыми людьми, желающими отказаться от пагубной привычки. Екатеринбургские методисты первыми в России пришли благовествовать в тюрьмы.

В Москве из любопытства, я побывал на службе у Епископа Российской Объединенной Методистской церкви. Рюдигера Минора привлек мой интерес к протестантам, и он обещал, если тема серьезно заинтересует, «согреет», возьмусь написать, как методизм пришел в Россию, как возрождается в наше время, поможет найти издателя книги. Я согласился попытаться.

Прежде чем глубоко знакомиться с методистской церковью, писать о ней, пришлось окунуться в историю протестантизма, как антипода римско - католической церкви.

Около года провел в читальных залах Национальной библиотеки России, Государственном архиве Российской империи, просмотрел и перечитал огромное количество газет, книг и разных материалов ХIХ, начала ХХ века, пока собрал материал для будущей книги.

Черновой материал книги показал Епископу. Мое изложение истории ему понравилось, он сделал ряд замечаний, исправлений. Мне осталось окончательно отредактировать будущую книгу.

Пасторский совет при Российской Методистской церкви вместе с Епископом нашли религиозное издательство «Триада» в Москве и мою книгу «Преображенные жизни» издали. Книга заинтересовала американских методистов и английский перевод «The transformеd Lives» вышел в США.

Религия и искусство

С библейской иллюстрированной историей мира, мне посчастливилось познакомиться уже сложившимся взрослым человеком в Римском соборе святого Петра, в Сикстинской капелле в Ватикане. На фресках великих художников эпохи Возрождения, в росписях стен, купола и потолка, нарисованных Микеланджело. Библия попала в руки после прихода во власть М. С. Горбачева. А читать её серьезно, не как собрание мифов и сказок, начал лишь когда увлекся написанием истории протестантизма в России.

Еще в 1967 году, в поездке по Италии, посещая католические храмы, поражающие многовековой величественностью и красотой, как снаружи, так и внутри, я вдруг понял, какой огромный провал знаний у меня в воспитании! Не зря в царской России, во всех цивилизованных странах, со школьной скамьи изучали и изучают историю религии. Особенно почувствовал отсутствие знаний библейской истории в музеях Флоренции: Уффици, галерее Академии, палаццо Веккьо и других. Все сюжеты великих мировых полотен рассказывают о библейских героях и об истории сотворения мира.

Сегодня, посещая Эрмитаж, Пушкинский музей в Москве, провинциальные музеи российских городов, не зная истории религии, не поймешь большинства сюжетов старинных картин и скульптур, Объяснение гида, как правило, скороговоркой, сливаются в не запоминающуюся сказку, её забываешь, выйдя из музея, если позже эти картины не посмотришь в художественных альбомах и Энциклопедиях.

Работа журналистом в Красноярске, затем на Куйбышевском телевидении, отнимала много личного времени, да и большие художественные музеи располагались не рядом. Всерьез заняться изучением сюжетов популярных шедевров живописи, требовавших знаний истории религии, долго не удавалось, пока не стал журналистом – надомником. Тогда же открыл для себя, что созерцание живописных полотен, как и, религиозная музыка, кроме получения эстетического удовольствия, помогают расслабиться, отключиться от сиюминутных проблем, задуматься, остаться наедине с самим собой, подумать о жизни.

В последние годы, когда вдруг почувствую потребность в разрядке, или вдруг придет желание, я отправляюсь к католикам, или в какой - нибудь протестантский храм, благо, в Питере их много, послушать орган, бессмертных Баха и Бетховена.

Встреча через четверть века

Работая днем в Национальной библиотеке в Петербурге, роясь в архивах Российской империи, собирая материал для книги о методистах, однажды вечером случайно встретил в метро куйбышевскую знакомую с завода КАТЭК Веру Тихоновну Донцову. Она была старостой и парторгом в профсоюзной группе куйбышевских машиностроителей в 1977 году, которую я возил в ГДР, будучи руководителем. Возвратившись в Куйбышев, я её больше не видел, и вдруг, через двадцать с чем-то лет, встреча в Петербурге. Вера рассказала, что в следующем году вышла замуж за ленинградского инженера с Кировского завода, приезжавшего в командировку на КАТЭК, и переехала к нему. В Ленинграде её приняли на работу инженером – электриком в конструкторское бюро Кировского завода.

Мы еще несколько раз пообщались, посидели в кафе, и я вернулся в Москву к сыну. С Верой мы продолжили общаться по телефону. Она призналась, что еще десять лет назад разошлась с мужем, одна воспитывает сына девятиклассника, фамилия её теперь Смирнова. В Ленинграде два её родных брата. Она живет с сыном в двухкомнатной кооперативной квартире, в микрорайоне на Ленинском проспекте Юга - Запада Петербурга.

В следующий деловой приезд, я побывал у неё дома, познакомился с сыном. Мы понравились друг другу. С Верой время от времени я продолжал встречаться, она на двенадцать лет младше меня. В 2000 году, через три года после смерти Людмилы, пришли к решению попробовать жить вместе. Сын Веры окончил школу, поступил в институт. Женился, устроился на работу в заграничную фирму, через ипотеку купил себе квартиру. Мы с Верой остались вдвоем. Живем, скоро уже двадцать лет, довольны, что в старости скрашиваем друг другу одиночество.

Будучи атеистом, все - же, всегда хотел верить в бессмертие души, существование иного, другого мира, не известного пока нам, где земляне иногда встречают друг друга после смерти. Потому, время от времени, и беспокоит выполнение нашего с Людмилой обещания, встретиться и быть навеки вместе. А как с Верой? Ответ искал в Библии. Если верить ей, не быть мне ни с Людой, ни с Верой. На подобные сомнения ответ в «Евангелии от Луки», Гл. 20;34-36:

«чада века сего женятся и выходят замуж;

А сподобившиеся достигнуть того века и воскресения из мертвых ни женятся, ни замуж не выходят,

И умереть уже не могут, ибо равны Ангелам…»

На что теперь надеяться?

Все же уверен, если обоим моим женам довелось бы встретиться в другом мире, Людмила поблагодарила Веру, за всё, что она сделала и продолжает делать для меня. Только благодаря её заботе, я еще живу.

***

Переехав в Петербург, я обошел редакции большинства вещательных телеканалов с предложением организовать межнациональную программу аналогичной куйбышевской «Мы – россияне». Встречали с распростертыми объятиями, идея оказалась актуальной, питерские телевизионщики были готовы сотрудничать со мной, но при условии, я найду спонсора передаче. Заинтересованных спонсировать подобную программу я не нашел, не был связан с городом предшествующими десятилетиями жизни и знакомствами.

Работать в современной газете, желания не имел, и пришлось искать себе место в книжных изданиях. Взяли меня в христианское издательство. Работая над историей методистской церкви, я серьезно познакомился с Библией. Самая знаменитая в мире книга не светский роман, прочитал, все понял и запомнил. Библию читают всю жизнь, и все равно священники, равно как историки и писатели, когда необходимо вспомнить какой-то стих или эпизод, обращаются к Библии и «Симфонии», книге – путеводителю по Библии, толщиной не меньше самой Библии. Нужны еще сотни книг, комментирующие события, описанные в Библии.

Эту книгу следует читать ежедневно, и каждый раз откроешь для себя что-то новое. Мое знакомство с Библией, откровенно, местами поверхностное, все же позволило устроиться редактором в небольшое, малоизвестное, протестантское издательство.

Православная литература все советские годы находилась под запретом, а что говорить о протестантской! На русском языке её вообще не имелось. Теперь, с приходом свободы вероисповедания и открытия миссионерами в России множества протестантских конфессий, литература оказалась очень востребована. С десяток российских издательств срочно взялись за переводы.

Я заключил договор на редакторскую работу в издательстве «Свет жизни». Оно работало в контакте с несколькими издательствами в Петербурге и Москве. Книги, на английском, немецком, финском и итальянском, поставляли зарубежные миссионерские центры протестантских конфессий. Их переводили на русский язык профессиональные переводчики, малознакомые или совсем не знакомые с христианством и библейскими историями, терминами. Задача редактора заключалась привести почти подстрочный перевод, в удобочитаемую литературу.

Наступило время, когда русские люди, после диких 90 - х годов, постепенно как-то устраивались, а жизнь для всех продолжала быть тяжелой, работу по специальности не найти. Истосковавшиеся по доброму слову, потерявшие надежды на лучшее будущее, приходили к Богу. Православная церковь не готова была принять всех нуждающихся в утешении. Миссионерство у православных никогда не отличалось массовостью. Потому зарубежные миссионеры на свои проповеди и собирали на стадионах, во дворцах спорта тысячные аудитории, нуждающихся услышать не бесконечные «господи, прости», не встречу с мощами святых, умерших, столетия назад. Приходили услышать простые слова на понятном русском языке, вселяющие надежду и утешение в Боге.

Я уже писал, РПЦ должна быть благодарна протестантским миссионерам, нахлынувшим в Россию в 90 - е и в начале нулевых годов. Они пробудили у людей, выросших в атеизме, интерес к Богу. Большинство, принявших Господа, потом пришли в свою родную православную церковь. Еженедельные утренние проповеди по Центральному телевидению Патриарха всея Руси Кирилла, тоже влияние деятельности зарубежных христианских миссионеров.

Не представляю, как бы работал без компьютера. От переводчика текст для редактирования я получал на дисках в компьютерных страницах, которые легко многократно править, переставлять абзацы, вставлять пояснения и т.д. За время работы в издательстве, я подготовил к изданию семь книг, общим объемом около 60 авторских листов.

Работа по переводу зарубежных миссионеров, практических пособий, книг и брошюр, материально поддерживаемая мировыми религиозными центрами, проходила столь ударными темпами, что вскоре ряд редакций и издательств пришлось сокращать. Издательство, где работал, тоже закрылось и я остался без работы.

***

Производственным предприятиям, медленно переходящим от планового социалистического к бартерному производству, и, наконец, к полноценному капиталистическому, требовалась реклама. Настоящая дорогостоящая реклама, а не короткий ролик на телевидении.

Поиски работы в рекламном бизнесе привели меня в полугосударственное издательство «Золотая книга «Петербург и Ленинградская область». Дорогое красочное многотомное издание, возрождающее традиции Российской империи, рассказывать об известных общественных деятелях, «способствовавших процветанию империи в разных сферах жизни: политике, экономике, медицине, образовании, и о тех, кто оказывал широкую благотворительную деятельность».

Новое издание наметили выпустить подарком к 300 - летию Санкт – Петербурга. Выразить благодарность и уважение конкретным людям и рабочим коллективам, внесшим, и продолжающим трудиться на благо родного города и области.

Авторам текстов и фотографий платили наличными, как широко практиковалось в те годы повсюду. В «кухню» издательства не посвящали, не познакомили с руководством издания, или главным редактором. Встречался я с рядовым редактором, которая давала задания, адрес предприятия, о котором следует подготовить очерк. Она же принимала материал, и выдавала гонорар. Больше ни с кем я не контактировал.

Из случайных встреч с коллегами, узнал, что руководителем разработки проекта «Летопись Славы Великого города в именах и деяниях – Золотая Книга Санкт-Петербурга и области», является Сергей Васильевич Григорьев. Человек широких организаторских способностей, при том, сам всесторонне талантливый предприниматель, экономист, художник, дизайнер. А с идеей создать «Золотую Книгу Санкт-Петербурга», еще в 1994 году выступила комиссии по культуре Общественной Палаты при Представителе Президента РФ в Санкт-Петербурге.

«Клуб меценатов» разработал комплексный, долгосрочный проект. Средства на его осуществление проходили через Комитет по экономике и промышленной политике администрации Санкт-Петербурга, работа издательства поддерживалась Союзом промышленников и предпринимателей Санкт-Петербурга.

Работа для «Золотой книги» оказалась для меня не столько трудом, сколько удовольствием, вернула в юношеские 60 - е годы. Снова занимался настоящей журналистикой. Путешествовал по Ленинградской области, знакомился с работой десятков предприятий, самого разного направления, интересными людьми, узнавал много нового для себя. Особенно полезными оказались исторические экскурсии в прошлое, в военные и предвоенные годы, истории заводов и фабрик в дореволюционные времена. Руководители предприятий и организаций, о которых я писал, желающие оставить потомкам историю своего коллектива, встречали тепло, помогали в сборе материалов. По старой традиции работы в газете и на ТВ, большинство материалов, прежде чем отдать редактору, я показывал и согласовывал с заказчиком.

Я бы с удовольствием работал и работал еще, но наступил день, когда редактор, курировавшая мою работу, исчезла, а заменившая её, сообщила, больше в моих услугах не нуждаются. Я пытался узнать, что случилось: не понравился материал заказчику, тексты мои не соответствуют требованиям издания? Редактор только пожимала плечами: нам ничего не объясняют, поручили рассчитаться за написанное и всё.

Про себя решил, деньги у издателя кончились. Признаюсь, на гонорары он не скупился. Или не осталось предприятий и организаций, достойных «Золотой книги», о которых еще не написали.

Первые годы, работая в издательствах, в доме не имелось компьютера, и я часы проводил в доме знакомого пастора методистской церкви Сергея Ковригина, ему посвящена глава в моей книге о методизме, печатал и правил материалы на его компьютере. В Москве работал на компьютере сына. И вдруг, мне сказочно повезло.

В конце 2002 года Российское представительство мирового концерна электроники «Intel» проводило литературный конкурс «Компьютер в моей жизни». Самое сложное в условиях конкурса, краткость текста, требование уложиться, если не забыл цифру, в тысячу знаков. Я сочинил душещипательную историю о любви. Расставшись с любимой много лет назад, теперь искал её по миру, с помощью компьютера. Прочитав за океаном нашу общую историю, любимая всё бросила и вернулась ко мне в Россию.

Я не сразу поверил, получив известие, моя история на конкурсе завоевала Гранд - при, я награжден ноутбуком «Roverbook», и приглашен в Москву на торжественное награждение победителей конкурса. Ноутбук такого класса стоил тогда 38 - 40 тысяч рублей.

Последние очерки для «Золотой книги» я уже писал дома на собственном ноутбуке.

Новое свидание с юностью

Осенью 2014 года я снова побывал в Баку и Мингечауре. В этот раз со второй женой – Верой Смирновой, которая приютила меня в Петербурге после смерти Людмилы. В Азербайджане Вера не бывала, и охотно согласилась поехать на мою родину.

Баку ей очень понравился, особенно Приморский бульвар и эскалаторы в подземных переходах. Впечатление произвели стройные азербайджанские мужчины всех возрастов.

— Они, что не пьют пиво? За две недели не встретили ни одного мужика с пивным пузом? – удивлялась Вера.

До Веры я неоднократно бывал в музеях Крепости «Ичеришехер», и, естественно во дворце Ширваншахов. Но никогда так внимательно не осматривал экспонаты, не читал все пояснения, как вынужден был с ней. Она очень серьезно подходит к знакомству с чем-то новым для себя. В музеях я успеваю осмотреть три зала, перехожу в четвертый, она всё еще осматривает экспонаты первого зала.

Посещая Крепость в прошлый приезд, я прошел мимо Музея миниатюрной книги, открытого еще в 2002 году. Посчитал, не стоить тратить время на чье-то сугубо личное хобби. Вера завела в музей, и я благодарен ей за знакомство с необычной коллекцией. В сорока застекленных витринах выставлены около 6000 миниатюрных книг, изданных в более, чем 70 странах мира. Впечатления незабываемые: чудо! Познакомились и с владелицей, и организатором первого и единственного в мире частного Музея миниатюрной книги Зарифой Теймур гызы Салаховой. Сестрой знаменитого художника. Оказалось, в детстве, мы жили в одном доме и подъезде. Разница в возрасте тогда не позволила подружиться.

Мингечаур и Баку связывают 270 километров отличной автострады, меньше трех часов на легковушке и три часа пятьдесят минут на комфортабельном автобусе «Мерседес».

Из памяти юности, в городе сохранились лишь всё та же Кура, мост через реку и гидростанция, всё остальное изменилось до не узнавания. Город перестал быть интернациональным, как, и сегодня, Баку, или Мингечаур времен юности. Тогда повсюду звучала русская речь. Сегодня – современный красивый азербайджанский город. Прекрасные набережные, широкие проспекты, бассейны и скульптуры, высотные дома, мечети, очень много зелени и цветов. Чувствуется, горожане любят город, стараются, чтобы был чистым и красивым. А вот налёт провинциальности виден повсюду. Особенно ощущается, после недельного пребывания в Баку.

Весь сентябрь температура днем не опускалась ниже 28 градусов, но, раз по календарю осень, то, по мнению горожан, отменяются шорты и мужские босоножки, женщины сняли соломенные и кружевные ажурные шляпы от солнца.

В один из жарких дней, мы с Верой идем по главному проспекту города, имени Гейдара Алиева. Вера, не привычная к жаре и солнцу, в широкополой соломенной шляпе, удивлялась любопытным взглядам встречных женщин на её шляпу и открытый сарафан. Неожиданно чей-то женский голос позади нас, окликнул: Борис Борисович! Мы удивились. Кроме моей одноклассницы Тамары Павловны Климовой, в замужестве Калединой, у которой мы остановились, её сына Андрея и двух внуков, в городе никто не знал меня. Других немногих одноклассников судьба раскидала по просторам, когда-то огромной единой страны или переселила в мир иной. Оглянувшись и присмотрев, я узнал знакомую по фотографиям в Скайпе, известную в городе учительницу Нелли Львовну Фролову, с которой заочно познакомились, переписывались, но лично не встречались. Накануне, уже в Мингечауре, я позвонил ей, ответила мама, что Нелли дома нет, позвоните позже. И вот, Нелли Львовна, уже зная, что я с женой в городе, по шляпе на ней, вычислила нас на улице, окликнула.

Мы познакомились и пообщались с Нелли Львовной.

С сыном одноклассницы, на его автомобиле совершали экскурсии по городу, побывали на обоих берегах Куры. Посетили городские кладбища и были тронуты их прекрасным состоянием, словно побывали в европейском городке. В ухоженном состоянии в Мингечауре и немецкое кладбище. К 1999 году, силами бывших пленных немцев и родственников, часто посещающими город, с распадом СССР, оно приобрело сегодняшний вид. Здесь похоронены 828 военнопленных. Территория занимает более восьми тысяч квадратных метров, огорожено. Могилы, под невысокими холмами насыпанных камней, с металлическими табличками. Центральный памятник – железный крест высотой в пять с половиной метров и памятное напоминание: «Здесь покоятся военнопленные, жертвы Второй мировой войны».

Несколько дней посвятили великолепному пляжу на Мингечаурском море, водохранилище гидростанции. На пляже, к удивлению, встретили мало купающихся. Андрей объяснил: сезон официально окончен. На календаре середина сентября, местные не купаются. Только гости города вроде нас.

Книжные издательства

Оставшись вновь без работы, принялся листать старые блокноты и дневники, планы рассказов и повестей, которые когда-то намеревался написать, и не собрался. Среди историй преобладали любовные, большинство отвечали эпохе социалистического реализма, жертва личных интересов во имя общественных. Продолжить развитие подобных сюжетов – догонять вчера ушедший поезд.

Два сюжета, показавшиеся мне перспективными, переработал, развил и получились любовно-приключенческие романы. Разослал по издательствам. Из большинства, как обычно, неизвестному автору, не ответили. Но в одном, широко известном издательстве, роман «Сокровища лейтенанта вермахта» встретили доброжелательно и приступили к оформлению Договора на издание. Я возрадовался, поделился с Верой и сыном, похвастал друзьям и знакомым: мой роман принят в престижном издательстве. Проходит неделя и телефонный звонок из издательства: «Вынуждены огорчить: ваш приключенческий роман нам понравился, но служба финансового менеджмента вынесла свой приговор. «В сегодняшней ситуации на книжном рынке, роман будет не конкурентен». Права народная мудрость «Не говори гоп, не перепрыгнув».

В издательстве «Ромэн», если не запамятовал, сердобольной редакторше мой роман «Предательство любви не прощается» тоже понравился, хотя печатать его не собирались. Она не пожалела своего времени и отстучала по электронной почте целую страницу с советами и комментариями. «Написано лихо, читается легко, чувствуется, у вас большой жизненный опыт и умение владеть словом. Но зря потратили время на сиюминутный пустячок. Уверена, вам под силу написать серьезный роман о сложной постперестроечной эпохе. На примере успешного современника показать, как бороться за место в жизни, а не ждать помощи от государства».

Ответить сердобольной редакторше, что изначально был настроен на создание легковесного чтива, поленился. Зато послушался сына и рискнул, опасаясь, что украдут сюжеты, выставить оба романа в Интернет.

Не прошло и месяца, как получил письмо от немецкого русскоязычного издательства YAM Young Authors' Masterpieces Publishing с предложением опубликовать мои книги, с которыми познакомились в Интернете. Они писали, публикации YAM, имеют международный стандартный номер книги (ISBN – International Standard Book Number), и доступны по всему миру. Библиографические данные книги появятся в каталогах известных книжных магазинов. Как автор, после заключения соглашения с ними, я сохраняю авторские права на свою работу. Могу бесплатно распространять её целиком посредством полнотекстовых серверов (к примеру, в электронных библиотеках).

Всего в немецком издательстве я опубликовал три книги. Потом мне поступило предложение о сотрудничестве на аналогичных условиях с канадским Интернет – издательством. Там приняли два других моих романа. Если верить рекламным обещаниям издательств, мои книги можно купить в магазинах русской книги от Мельбурна до Йоханнесбурга и от Канады до Исландии. В России – в Интернет – магазинах.

За три года, узнал я позже, каждое издательство продало всего по три или четыре книги. Сумма выручки не превысила 100 €, после которой автору переводят гонорар. Я не получил ни цента. Выходит, книги мои оказались не интересны русскими эмигрантам, а российские читатели еще не освоили книжные интернет - магазины. Возможно, темы не актуальны, продаются, если действительно продаются, не в тех магазинах, или издательства рекламировали недостаточно, я не проверял.

В 2016 году три книги взяло у меня новое российское интернет – издательство «Riderо». Книги робко начали продаваться, но пока, больше электронные версии, не печатные. Слишком высокую цену на них назначают магазины. Рекламу своих книг я нашел в престижных торговых интернет – центрах Amazon, Ozon, Litres, в книжном магазине «Москва» на Арбате, и еще в трех или четырех магазинах.

Продолжаю писать, не регулярно сотрудничаю в СМИ.

Всю жизнь горжусь профессией

.

Заглядывая в будущее, как ни жаль признать, газетная журналистика теряет востребованность, изживает себя сфера деятельности. Популярный мировой журнал экономики «Forbes», даже называет журналистов «вымирающим видом». Печатная, телевизионная и радиовещательная журналистика рано или поздно, будет вытеснена или «сольется» с Интернетом.

Мне посчастливилось работать в советской созидательной журналистике. Подобно церковному различию созерцательного православия и созидательного протестантизма. Газетная заметка, критическая корреспонденция, комментарий на телевидении, как правило имели продолжение, поднимаемые проблемы решались, давали партийным идеологам право называть журналистов, приводными ремнями партии, что не всегда нам было приятно. В какой-то степени продолжались традиции передовой дореволюционной российской журналистики, не только фиксировать события, а активно участвовать в жизни общества, не оставаться наблюдателем.

О личном участии в решении производственных проблем на строительстве Красноярской ГЭС, я уже упоминал. Могу гордиться и своей помощью журналиста в строительстве Куйбышевского метрополитена, шоколадной фабрики «Россия», Тольяттинского азотного завода (ТоАЗ), пуске новых мощностей на Волжском автомобильном заводе (ВАЗе), и многих других промышленных объектах.

Оглядываясь назад, больше вспоминаю «малые дела». Когда добивался справедливости в борьбе с бюрократами – чиновниками, защищая своих читателей или зрителей, обратившихся за помощью. Не уверен, дела эти следует считать «малыми». Например, ветеран войны или многодетная семья получали, полагающие по закону, квартиру, или им устанавливали дома телефон, устраивали ребенка в детский сад. Было много и других добрых дел, о которых я и забыл, а люди помнят и благодарят при встрече, пишут письма. Повторюсь, таким было время, профессия журналиста обязывала активно участвовать в общественной жизни, включала много обязанностей, не понятных сегодняшним журналюгам и разгребателям грязи.

И хотя, отечественная журналистика всегда, была пронизана идеологией, в лучших своих примерах забывала о ней. Ориентирована была не на одну информацию: «что, где, когда», а на поиски ответов на вопросы «как, почему?». В последние годы стиль российской журналистики, к сожалению, копирует европейский и американский – дать максимум информации, а не аналитики, мнений, прогнозов, советов, как писали раньше. Боюсь, мои кумиры 60 - х – Т.Тэсс, И.Руденко, А.Стреляный, А.Аграновский, В.Овечкин, десятки других публицистов со своими очерками в половину газетной полосы, а то и больше, не пробились бы сегодня на страницы ежедневных изданий.

Интернет, передача информации непосредственно с места событий, обеспечивают СМИ оперативными репортажами, невозможными в прошлом. Любой материал можно получить и передать по многочисленным гаджетам, а полевые корреспонденты все меньше востребованы. Конечно, в «горячих точках» останется необходимость присутствие живого свидетеля, но не обязательно с фотоаппаратом и микрофоном, достаточно видеокамеры и возможности связаться с космическими спутниками связи.

Если вспомнить о профессиональных навыках, теперь, работающий в средствах информации, обязан быть репортером, корреспондентом, телеведущим, критиком, фотографом, кинооператором, и, естественно, блогером. Обязательной составляющей профессии остается коммуникабельность, сообразительность, находчивость, аналитический склад ума, образное мышление, предвидеть, как событие будет выглядеть на экране. Не менее важным, если не первостепенным, остается владение словом, и на бумаге, и у микрофона. Слово всегда будет основным инструментом работника средств информации, как бы он не назывался в будущем, журналистом или оператором, модератором в новом понимании, или еще иначе.

Работа в газетах, позже в информационно – публицистических программах на телевидении, изобиловала встречами с известными и знаменитыми людьми всевозможных профессий. С Министрами, академиками, актерами, режиссерами, путешественниками, врачами, иностранными гостями. Эти встречи были отдушиной после обычных дежурных официальных интервью с партийными и хозяйственными руководителями, передовиками производства, цифрами обещаний выполнить и перевыполнить.

Мне довелось брать интервью у академиков Н.Г.Басова и Е.И. Чазова, великих режиссеров и актеров С.Ф.Бондарчука и Вл. Басова, у знаменитой Любови Орловой, у популярных в довоенные годы, а потом и певцов 50 - 60-х годов: Михаила Александровича, Вадима Козина, Георгия Виноградова, у известных спортсменов, и многих других моих современников.

Друзья, далекие от работы в СМИ, часто завидуют моему общению и знакомствам со знаменитостями. Завидовать можно тем, кто пишет или снимает очерки, телевизионные программы, не ограниченные коротким временем общения с героем. Репортеры информационных программ большей частью имеют пяти – семиминутные встречи – интервью «на ходу». Такие чаще бывали и у меня, хотя я счастлив и коротким общением. С некоторыми из публичных людей достаточно нескольких минут, чтобы многое узнать о человеке, составить собственное представление. Не стоит завидовать такому общению.

Работая в СМИ, в газетах и на областном телевидении, десятки раз доводилось участвовать во всевозможных застольях, «вылазках на природу» и пикниках с первыми лицами области, города, секретарями райкомов, разного ранга руководителями правоохранительных органов, директорами огромных заводов и предприятий. Прояви я чуточку инициативы, думаю, знакомства могли бы способствовать моему карьерному росту, назначению на более высокую должность. Но я всегда любил и люблю настоящую журналистику. Как у Константина Симонова: «Трое суток шагать, трое суток не спать, ради нескольких строчек в газете». Командировки в неведанные места, встречи с новыми людьми, репортажи со строек, из научных лабораторий. знакомство с достижениями признанных и непризнанных гениев.

В России, кроме любви к профессии, требуется еще умение пить. Мамино наследство – высокое давление, не позволяло злоупотреблять крепкими напитками. Не участвуя активно в застольях с большим начальством со славословиями, «признаниями уважения и любви», не реально добиться высот в карьере. Единственная польза, какую приносили мне застольные знакомства, возможность всегда дозвониться, быть принятым в высоком кабинете. Иногда обратиться с небольшой просьбой, если она исходила от друзей и знакомых.

Закончу тему о профессии тоже строчками К. М. Симонова: «Если снова начать, я бы выбрал опять бесконечные хлопоты эти». Люблю работу полевого, как теперь называют репортера, рядового журналиста редакции информации.

Рабочее оглавление

1. Город детства

2. Сталинские годы

3. Война

4. Знакомство с деревенской жизнью

5. Первые послевоенные годы

Марки

Комсомольская Правда от мая1947г.

6. Песни моего времени

7. Дворовые развлечения

8. Правильные пацаны

9. Денежная реформа 1947 г.

10. Было время и цены снижали

11. Трофейные фильмы

12. Встреча с профессией фотографа

13. Воспитанница института

благородных девиц

14. Мингечаур, школа

Света Финицкова

15. Студенчество

16. Переезды родителей. Горький

17. Первое участие в выборах власти

18. Целина

Работа в театре

19. Армейская служба

Последняя посадка бомбардировщика ТУ- 4

Лесные братья

20. После армейская жизнь

21. На дне будущего водохранилища

22. Людмила

23. Увлечение строителей ГЭС

24. Сплав по таежной реке

25. У родителей Людмилы

26. Бетонщик и журналист

27 Очередной штурм Енисея

Газета «ПРАВДА» - «Огни ЕНИСЕЯ»

Е.Халдей и Т.Мельник

28. Гости Дивногорска

29. Люди и бетон

30. Дивногорск город!

31. Рабочий класс строителей

32. Пропагандист и агитатор

33. Корреспондент ТАСС Сашин

34. Неудавшееся самоубийство гостя

35. Иркутский Университет

21 - ая комната

Студенты

Преподаватели и предметы

36. Возвращение к газете

37. За железным занавесом

38. Перед пуском агрегатов ГЭС

39. Прощание с Дивногорском и КГЭС

40. Жигулевск

41. Газета «Жигулевский рабочий»

42. Встреча с «хозяином» города

43. Газетные будни

44. Год 1968

45. Здравствуй, Куйбышев

46. Куйбышевское областное ТВ

Путешествие по Волге, Урюпинск ,

47. Редакция информации

48. Редакция советской экономики

49. Редакторы и режиссеры

Анатолий Воронцов

Валентин Шпичинец

Супруги Яковлевы

Барышевы

Партийные секретари

50. Студия и телецентр

51. Речной круиз

52. Рабочие инциативы и почины

53. ЛИТО

54. Судьба денежных купюр

55. Телеклуб Новатор

Поездка в ГДР

56. Программа «День за днем»

57. Встречи с интересными людьми

58. Достопримечательности Куйбышева

59. Религия в моей жизни

60. Перестройка и ТВ

61. Рождение государства Россия

62. Программа «Мы - россияне»

Авария

63. Черный Октябрь1993 го

64. Национальная идея

65. Последние годы в Куйбышеве

Болезнь Людмилы
Уход близких людей

66. Методистская церковь

67. Религия и искусство

68. Встреча через четверть века

69. Возвращение в юность

70. Книжные издательства

71. Всю жизнь горжусь профессией

72. Оглавление